Как будто издалека слышу, как хлопает входная дверь. Глаза не открываю и только глубже заползаю под одеяло. Это мама, конечно, больше некому. Не хочу сейчас с ней разговаривать и не готова еще выныривать из своей спасительной полудремы.
– Зайка, ты дома? – кричит она из коридора.
Я крепче зажмуриваюсь и молчу. Хочу исчезнуть. Сжаться в комочек, скукожиться, занимать как можно меньше пространства.
– Ты заболела? – спрашивает мама уже у меня над ухом.
Я вздрагиваю и мотаю головой. Потом киваю, накрываюсь одеялом до самой макушки, глухо говорю оттуда:
– Болит голова.
Она бесцеремонно просовывает руку и трогает мой лоб. Заявляет безапелляционно:
– У тебя температура.
Я начинаю извиваться, пытаясь скрыться от ее касаний, попутно прислушиваясь к себе. Боль – чувствую. Отвращение – в наличии. Ненависть – тоже на месте. Температура? Может и так. Но мне плевать. Вдруг понимаю, что я сейчас слишком оторвана от физического восприятия своего тела.
– Хочу спать, – стараюсь говорить твердо, но голос срывается.
– Конечно, зайка, – отвечает мама участливо, но не уходит, поправляет мою подушку.
Я начинаю трепыхаться, как придушенная птичка, в жаркой тесноте одеяла, где вдруг становится нечем дышать, и повышаю голос:
– Уйди, мам! Уйди! Я хочу спать!
Она зачем-то еще ворочает мою подушку, и меня накрывает такое бешенство, что я кричу, срываясь на визг:
– Уходи!!!
Наконец слышу, как мама поднимается и покидает мою комнату. А я обессиленно рыдаю, прижимая кулаки к глазам. Слезы и сопли заливают лицо, и я чувствую такое отвращение к себе, которое размазывает меня, разрушает до основания. Я слабая. Я отвратительная. Жирная, мерзкая, бесцветная. Пустышка.
Я отнимаю кулаки от своих век, отвожу чуть в сторону и бью себя по голове. Раз. Другой. Третий. Продолжаю, пока не начинаю испытывать ощутимую боль. Только тогда сдаюсь и, сломленная, снова выпадаю из реальности.
Выхожу из аудитории, где два с половиной часа пересдавал контрольную работу, и со злостью швыряю рюкзак в стену. Меня отпустили последним, специально дождавшись, когда придет дружок отца, Лев, мать его, Дмитриевич, и лично меня выслушает.
Спохватившись, поднимаю рюкзак и нахожу там телефон. Нормально, не разбил. Включаю его и проверяю время, Женя скоро должна закончить репетировать. Надеюсь, они сегодня не освободились раньше. Ну вот, она мне уже писала. Она и… Долин?
Моя тревога, которая в последнее время немного задремала, резко просыпается и за секунду разгоняет сердце до сверхзвуковой скорости. Что-то не так.
Срываюсь с места и несусь в актовый зал. Может быть, я нагнетаю, и объяснение очень простое. Может, Гольцман действительно заболела и уехала домой. Но, как ни стараюсь себя успокоить, все равно шестым чувством знаю, что происходит что-то нехорошее. На ходу набираю Жене, но телефон выключен. Пишу пару сообщений, они улетают, но не доставляются. Сердце колотится уже почти болезненно.
Когда залетаю в зал, вижу Долина. Он устроился на первом ряду, закинув ногу на соседнее сиденье, смотрит в телефон. Больше никого нет, видимо, вся его команда уже ушла.
– Антох? – на нервах обращаюсь к нему.
Он поднимается на ноги и идет ко мне. В руках у него сумка Гольцман и бумажный пакет с формой.
Подходит ближе, и я вижу его обеспокоенное лицо.
– Все нормально было, она просто вышла в туалет. А потом, спустя минут двадцать, присылает какое-то сообщение странное. Пока увидел, спустился, ее уже не было, и куртки в гардеробе нет.
Несмотря на то, что в этой ситуации он явно за меня, все равно чувствую ощутимый укол ревности. И еще досаду – это я должен был ее искать. А вместо этого торчал в душной аудитории с выключенным телефоном!
Долин приподнимает руку, демонстрируя мне Женины вещи:
– И оставила все.
– Думаешь, она увидела? – спрашиваю сразу о самом очевидном.
– Либо это, либо ее похитили инопланетяне, – невесело усмехается он.
И тут с разницей в несколько секунд наши телефоны сигналят похожим коротким перезвоном. Я читаю и разворачиваю телефон экраном к Антону. Он делает то же самое. Два одинаковых сообщения. В груди резко что-то обрывается, как будто я с обрыва лечу.
– Она точно видела, – резюмирую хрипло, борясь с приступом неконтролируемой агрессии.
А когда уже в такси я открываю эти ублюдские чаты, мне становится так мерзко, что хочется орать. Такой грязи я раньше не видел. Все эти фотографии, все комментарии абсолютно точно пробили дно. И если Гольцман нашла хоть один из этих пабликов, я даже представить не могу, что она почувствовала.
А я? Ну какой же дебил! Старался держаться от проблемы подальше, игнорировал, типа я выше этого. Граф, блин, недоделанный. Я должен был найти и прекратить это!
– У следующего подъезда остановите, – говорит водиле Долин, наклоняясь вперед между кресел.
Мы выходим и в мрачном молчании следуем к нужному подъезду. Там нам везет, дверь открывается, и на улицу выплывает манерная старушка с трясущимся животным на руках, в котором смутно угадывается собака.
