Женька смеется, а потом качает головой:
– Я просто слышала, как ты объяснял кому-то, что нужно позвать на вечеринку всех девчонок, включая самых отбитых отличниц, потому что они иногда самые горячие. Решила, что ты это обо мне, и что ты, конечно, последний идиот.
Я пристыженно киваю:
– Я просто понтовался, Жень. Какую-то фигню нес, очки себе набивал, вот и все. А к тебе подошел, потому что ты мне понравилась. А ты так меня слила, что я обиделся смертельно. Вот и начался наш затяжной конфликт. Мы потом и сами забыли, в чем суть.
– Суть была в том, Ярик, что два дурака сразу влюбились, – шепчет Гольцман мне на ухо и целует в шею, от чего по коже бегут ощутимые мурашки.
– Все, Пчелкины, вы меня достали! У нас программа на твое совершеннолетие заготовлена вообще-то! – снова орет Ктитарев, пускаясь в комический танец под репчик из колонки.
Долин хохочет, сгибаясь пополам:
– Вадик, а ты в КВН не хочешь поиграть?
– Ну-у-у нет, ты меня не завербуешь, сектант! – не останавливаясь, отвечает Тит.
Мы смеемся, и я снова крепко сжимаю Женю в объятиях. Это действительно мое совершеннолетие, а рядом со мной лучшие люди.
– Папа отпустил?
– Отпустил, – отзывается она.
– Надолго?
– С тобой надолго, – бормочет мне в грудь, – он тебе доверяет. Но сказал, что позвонит.
Я серьезно киваю. Это меня не пугает. Меня теперь, кажется, ничего не может напугать. Кроме, разве что, защиты проекта по социологии, которая уже совсем скоро. Но Жене я об этом лишний раз не напоминаю, а то снова слетит с катушек. Конечно, образно. Она теперь гораздо спокойнее. Занимается с психологом, учится быть собой. Я очень ею горжусь.
– Ярик, а ну хватит, – вдруг говорит Гольцман.
– Что?
– Хмуриться и думать. Давай отмечать?
И я легко соглашаюсь. У меня тоже теперь все намного проще.
По старой привычке тянусь рукой за ухо и успеваю нервно почесать голову, пока не вспоминаю, что нельзя. Резко отдергиваю ладонь, но она зависает в воздухе. А почему нельзя?
– Что ты делаешь? – шепчет мне Ярик.
– Что?
– Вот это движение. Ты всегда тянешься за ухо, а потом убираешь руку, как будто вспоминаешь что-то.
Смутившись, смотрю на него. Яр отвечает прямым взглядом. Он не издевается, ему не просто любопытно, а как будто действительно важно знать, почему я так поступаю.
Оглядываюсь на социолога, непроизвольно сжимая пальцы на папке с нашей работой. Вячеслав Анатольевич занят своими делами, на нас пока не смотрит. Но не уверена, что сейчас самое время рассказывать страшилки из детства. В итоге прихожу к компромиссу и торопливо шепчу Ярику:
– Я маленькая, когда нервничала, расчесывала голову в этом месте. Мама отучала, говорила, я похожа на блохастого кота, – бросаю на него быстрый взгляд и едва слышно добавляю, – била по руке.
Брови моего Шмелева резко сходятся на переносице, зубы сжимаются:
– Что?
– Не била, – добавляю поспешно, – шлепала. Было скорее обидно. Знаешь, так собак дрессируют. Суть наказания – не в боли.
Слова я выбираю явно неверно, потому что Яр только сильнее напрягается.
Я опускаю руку и сжимаю его запястье:
– Ярик, давай потом? В этом нет ничего ужасного. Нам о другом нужно думать.
Выражение его лица не меняется, поэтому я иду на провокацию и щиплю его за ягодицу. Мы стоим перед полной аудиторией народу, но меня давно уже это не смущает, пришлось нарастить толстую кожу.
Мой маленький маневр удается, Ярик тихо ойкает и фыркает от смеха.
– Гольцман, тебе экзотики захотелось? – шепчет он.
Я закатываю глаза:
– О другом думай, ясно?
– Ты имеешь в виду наш проект или?.. – и он игриво приподнимает брови.
Я тоже прыскаю и прикрываю рот ладонью, когда ловлю взгляд социолога. Он, наконец, заканчивает раскладывать свои бумажки и папки, берет огромную кружку кофе и иронично замечает:
– Судя по тому, как вы активно перешептываетесь, нас ждет какой-то неожиданный вывод из вашей работы?
– Смотря что вы считаете неожиданным, – в своей хулиганской манере выдает Шмелев.
– Например, ваши романтические отношения.
Я аж давлюсь и закашливаюсь. Не могу сказать, что не видела откровенного веселья во взгляде социолога, когда он смотрел на нас с Яриком все это время, но чтоб вот так, напрямую?
Яр же ничуть не смущается. Улыбается, взъерошивая волосы.
– А вы послушайте наш доклад, может, это как раз ожидаемо.
Толкаю его локтем, но Шмелев, уже на волне своего веселого апломба, целует меня в макушку. Разумеется, я краснею, но держу себя в руках. Мажу взглядом по аудитории, где все уже давно в курсе наших отношений. Вижу Алину, которая показывает мне сжатые кулаки в знак поддержки, Тита, который поднимает лист бумаги с надписью «Пчелкины, вперед!», и расслабляюсь.
– Что ж, Гольцман, Шмелев, прошу на мое место. Расскажите же нам про феномен дружбы между мужчиной и женщиной.
Вытираю мокрые ладони о мягкую ткань узких брюк. Я настояла на том, чтобы Яр сегодня надел рубашку и галстук. Насчет джинсов мы схлестнулись не на жизнь, а на смерть, так сказать, но тут уж я проиграла. Выглядит он в любом случае потрясающе. Лихой, привлекательный, в меру официальный. Моя любовь.
