И в самом деле, что я сейчас творил? Как трусливое ничтожество прятался от кошмаров во Владе? Эгоистично употреблял ее как лекарство, не планируя никогда ничего отдать в ответ? Значит, прав долбаный крысеныш, и я слабак и просто лицемер, отказывающийся видеть очевидное? Влада могла сколько угодно говорить, что она принимает между нами все как есть, но все равно ей нужно от меня большее. Причем столько, сколько никому другому. И дело не в том, что она намеренно лгала, а в том, что и правда не ждала этого большего, запретила себе на него рассчитывать и мечтать. И будь я нормальным порядочным мужиком, не позволил бы вообще ничему между нами начаться и сейчас остановился, не использовал бы Владу, как чертов костыль, который отброшу, как только опять смогу ходить ровно. На моем месте должен быть кто-то другой, тот, кто станет отдавать, а не брать, кто сам подставит плечо, а не будет нуждаться в опоре, да еще и не признавать этого. Но что же я делал? Впивался пальцами в ее задницу, прижимая еще теснее, и требовательно терся и толкался стояком, понуждая ее двигаться на мне, жадно впитывал тепло и чувство опоры и равновесия, брать которые от Влады и права-то не имел, но брал, не в силах нахапаться, и хотел еще. Влада отстранилась и сдернула свою футболку через голову, но руки совсем не опустила, а закинула за голову, выгибаясь и предлагая мне свою грудь как подношение. И я и не подумал проявить хоть каплю совести и отказаться. Целовал, облизывал, сжимал губами, всасывая отвердевшие соски и нежную кожу, мял сначала мягко, но потом, скорее, нахально, вжимая пальцы до белых следов и кайфуя от этого едва уловимого звука, который издавала моя тихая Влада, давая знать мне о степени своего удовольствия. Губы горели, язык онемел, и я сейчас забыл, какая на вкус кожа других женщин, как она пахнет, как будто единственное, что я пробовал и обонял всегда — это Влада. Желание быть в ней невыносимо просто уже. Оно скрутило нуждающейся болью пах, вскарабкалось по позвоночнику и запустило острые когти в разум, который уже одно средоточие вожделения. Оторвался от груди и шеи Влады и протолкнул руку между нами, чтобы ощутить ее влагу и готовность еще и пальцами, хотя ткань нашего белья давно промокла насквозь.
— Впусти, — потребовал я, надавливая и потирая и заставляя Владу дрожать, и мой голос походил на ломкое хриплое карканье, словно я был готов дух испустить от плотского голода, длившегося вечность. Да я себя именно так, черт возьми, и чувствовал. То ли при смерти, то ли мучительно оживающим.
Влада соскользнула с меня, и я скрипуче заныл. Ныл, как, млять, натуральная девчонка от потери ее тепла и от нетерпения, потому что она избавлялась от последнего клочка одежды слишком долго. Неуклюже стащил свои боксеры одной трясущейся рукой и обхватил основание члена и сжал, поджариваясь от жестокого предвкушения. Влада перекинула ногу и на несколько секунд притормозила, опустив голову и глядя на то, как смотрелся я между ее ног. Но я не мог ждать, я, сука, умирал.
— Впусти, — прохрипел я, умоляя и вымогая, и подкинул бедра, как норовистая скотина. — Впусти.
И наконец получил, что хотел, когда Влада опустилась на меня, все так же неотрывно наблюдая, как я исчезал в ней, медленно, но неостановимо. Но первый же влажный шлепок тела об тело будто подал высокое напряжение в ее позвоночник. Влада резко выпрямилась, уставившись своими глазами — темными провалами — прямо в меня. Не просто в лицо, глаза в глаза, а вглубь, погружаясь и исчезая где-то там во мне, как я в ней.
Зазвонил мой сотовый, и лицо Влады исказилось, но я только сильнее впился в ее ягодицу и, напрягая бедра и поясницу, толкал себя глубже и сильнее, не желая терять ни капли ее концентрации на мне. Влада двигалась молча, но неистово, исступленно, сдвинув брови и стиснув зубы, словно эта наша яростная чувственная гонка была скорее болью, чем наслаждением. И я ощущал себя так же дико: кайф от каждого вторжения в ее тело, от ритмичных влажных сочных звуков, от спаренного свистящего дыхания, даже от пошлого громкого скрипа моей кровати на грани какого-то мучения. Примитивная музыка, сносившая мне крышу. Я был готов кончить, едва мы начали, но завис в ожидании последнего импульса, вцепившись сознанием в необходимость сначала увидеть освобождение Влады. Долбаный телефон звонил снова и снова, и я, не в силах сдержаться, начал материть вслух звонящего на чем свет стоит, и, будто услышав меня, ублюдок наконец унялся но мой рот уже не мог захлопнуться, и я сорвался на беспорядочные приказы:
— Давай, Влада, — захлебывался словами я. — Давай, сейчас, или прикончишь меня.
И-и-и-и вот он этот протяжный негромкий стон, который словно замкнул цепь электричества между нами, создав из наших оргазмов единый поток искрящейся энергии, что кружил и кружил, прошивая обоих от макушки до пяток, мстя наслаждением за то, что был пойман в ловушку наших намертво сцепленных тел.
Влада повалилась чуть набок, боясь задеть мою больную ключицу, и тут гребаный телефон опять начал орать на тумбочке.
