Макбет Скофилда и Холла — это трезвый рационалист, воля которого с первых минут спектакля порабощена идеей преступления, скептик, задумавший провести свой кровавый эксперимент не ради реальной выгоды, но во имя самоутверждения, во имя доказательства своей незаурядности, своей абсолютной свободы от общепринятой морали. Герой Скофилда— с его врожденной порядочностью, склонностью к самоанализу, с его стремлением заранее рассчитать последствия поступков и очевидной зависимостью от обстоятельств (будь то вещуньи-ведьмы или простодушная в своем злодействе леди Макбет, именно так сыгранная в спектакле актрисой Вивьен Мерчант) — был человеком нашего времени.
Здесь Макбет страдал не от сознания своего нравственного краха, не оттого, что все острее ощущал глубину своего морального падения. Он мучился потому, что не обрел желанной свободы: раз совершив злодейство из принципа и по собственной воле, он превращается в заурядного убийцу, он принужден убивать снова и снова, подчиняясь логике преступления...
Образ Макбета оказался переведенным в чисто умозрительный план и от этого противоречивым. Игра замечательного актера была скована абстрактным замыслом режиссера, тонкое психологическое искусство Скофилда было, по существу, начисто лишено эмоционального начала, без которого невозможно раскрыть истинный смысл трагедии шекспировского индивидуалиста.
Да, в Макбете Скофилда ясно прослушиваются современные идейные и художественные мотивы — тревога перед наступлением аморализма, желание раскрыть это опасное явление в приемах театра интеллектуального. Но не менее очевидно и насильственное переосмысление образа, узость трактовки, превращающей Макбета в апостола зла и сводящей весь смысл шекспировской трагедии чуть ли не к библейской заповеди "не убий". Не случайно, по-видимому, постановщик спектакля прибегает к религиозной символике, не случайно в финале спектакля, когда злодей уничтожен, на сцене победно водружается крест, и торжествующее воинство склоняется перед ним в молитве...
Спектакль Холла— это, по сути дела, драма мыслителя-злодея. Общественная тираноборческая проблематика шекспировской трагедии, как мне кажется, осталась нерешенной.
Комедию "Все хорошо, что хорошо кончается" поставил режиссер Джон Бартон, оформил художник Тимоти О'Брайен. Им-то в первую очередь и обязаны мы встречей с поэтически прихотливым, лукавым и задумчивым, словно бы написанным прозрачной акварелью миром этого спектакля. В его ритмах, по-импровизационному легких, ощущается то полнокровная жизнерадостность старого английского фарса, то дыхание высокой лирической стихии, отмеченное едва уловимым привкусом горечи. Шекспир писал свою "мрачную комедию" в то самое время, когда в великих трагедиях исследовал "болезнь века". Его вера в природные достоинства человека, ненависть к сословным предрассудкам, его радостная мечта о равенстве людей и грустное сознание, что это равенство достижимо лишь в мире поэтической фантазии, как бы слились в спектакле англичан. И в то же время эти мотивы прозвучали в нем несколько приглушенно, далеко не в полную силу. Это объясняется, в общем-то, академическим подходом театра к произведению Шекспира: создатели постановки, на мой взгляд, не в достаточной мере сумели наполнить свой спектакль живым и непосредственным чувством, страстью художников, ищущих в классической пьесе ответы на вопросы сегодняшние.
Это замечание касается прежде всего комической линии спектакля, связанной с образом графа Бертрама Руссильонского и его "прихвост-ника", как называли этого героя в старинных переводах комедии, капитана Пароля.
Высокородный Бертрам в исполнении талантливого Иена Ричардсона не столько чванливый и высокомерный юноша, воспринимающий свой брак с Еленой как оскорбление фамильного достоинства, сколько легкомысленный повеса, более всего пекущийся о свободе, о своем праве наслаждаться жизнью. Непосредственный, деятельный, он открыт всем ветрам и всем влияниям, среди которых немалую роль играет и влияние пустопорожнего хвастуна Пароля. Он совсем не желает связывать свою судьбу, да еще на самом пороге жизни, с женщиной — будь то Елена или кто другая. Но ведь в образе Бертрама можно было отыскать и нечто большее, чем легкомыслие, осудить героя за душевную черствость, не только за неумение, но и за нежелание понять душевную красоту своей суженой. Нельзя сказать, что актер совсем миновал эти мотивы образа. Но он наделил своего Бертрама обаянием нетерпеливой и неопытной юности, которой все прощается, отнесся к нему с доброжелательным юмором и снисходительностью.
