— Вот это по мне, — плотоядно оскалился тролль. — Мордобой мордобоем, а пьянка пьянкой, без обид.
— А вы откуда знаете, господин хороший? — заискивающе обратился возница к Лёну. — Доводилось бывать в наших краях?
— Вроде того, — лаконично ответил вампир.
— А постоялый двор у вас есть? — спросила я.
— Не-а.
— А приезжих кто-нибудь на ночлег пускает?
— Вряд ли… Праздник нонче… Свояки почти ко всем поприезжали…
— И что же нам делать? — растерялась я.
— Дык походите, поспрошайте, — равнодушно ответил мужик, выпрягая лошадь, — хотите — на телеге ночуйте, мне без разницы.
Помолчал и добавил:
— Не моя она…
— А чья?!
— Пес её знает… Вы же сказали — срочно, ну, я и не интересовался… Если спросют, скажите, что за околицей нашли… Я её там взял…
С этими словами возница удалился, сопровождаемый давешним жеребёнком и собаками. Телегу вроде бы никто не искал, да и Лён успел задремать, не хотелось его тревожить. Если не найдём чего получше, заночуем на телеге, решили мы с Валом и разошлись в разные стороны.
До обеда я успела прогуляться по селу, найти неплохой источник магической силы и им воспользоваться, за символический гонорар изгнать мелкого беса из погреба с картошкой и поговорить с аборигенами, что ничего не дало — всё взрослое население деревни лежало в стельку после разудалых гульбищ в честь Бабожника. Судя по всему, начало гульбищам положил Праздник Урожая, и философски настроенные жители Нижних Косут намеревались затянуть его до Нового года, а там уж рукой подать до Весночух.
Злые, помятые, заспанные жители дружно посылали меня к мракобесу, лешему, кузькиной матери, здыхлику неумиручему и старшему, загадочному фольклорному элементу. В ходе расспросов выяснилось, что старшим на селе кличут старосту и последний раз его видели в луже под свинарником. Я посетила лужу, но старшего не нашла, хотя нежившийся там хряк очень подходил под описание старосты: «здоровенный, лысый и носатый».
В селе было тихо, спокойно. Холодный ветер разбивался об ограду, не долетая до избушек. Сытые псы дремали, придерживая лапами обглоданные кости. Из оврага под холмом возносился к небесам чёрный дым самогонного аппарата.
Вал тоже не преуспел в поисках жилья, но не падал духом.
— Нравится мне это село, — заявил тролль. — Ей-ей, осяду в нём, когда по трактам шляться надоест. Поднакоплю деньжат, отгрохаю дом, жену заведу, детишек… Цыпа, ты че, закрой рот, шучу я…
— Да что в нём хорошего? Даже корчмы нет, а отовсюду гонят.
— Гонят — это покудова похмелье не пройдёт. Вот увидишь, какие они ввечеру добрые да ласковые станут. Опытная баба знает, когда к мужику подкатываться. Это сейчас ты для них пигалица вертлявая, а в темноте да под медовуху за милую душу за бабу сойдёшь.
— Иди ты… Сам подкатывайся. В темноте да под медовуху и не такое сойдёт.
Я растянулась на соломе рядом с Лёном и собиралась вздремнуть часок-другой, но тут явился якобы изгнанный бес и потребовал половину гонорара. Прежде чем я успела запустить руку в карман, Вал показал бесу кулак, нечисть судорожно сглотнула и сгинула.
Исчезновение беса послужило добрым знаком. Почти сразу же к нам подбежал чумазый мальчишка в отцовской рубахе до пят с подвёрнутыми рукавами, сообщивший о местонахождении старосты. Мало того — староста приглашал нас к себе на обед.
Проснулся Лён. Зевнув и потянувшись, он спросил, что нужно старосте. Мальчишка этого не знал, но робко добавил, что у старосты «шибко трещит голова», отчего тот «дюже злой и серчает за что ни попадя».
— Тем более надо пойти, — сказал Вал. — А не то пропустим момент, когда староста начнёт унимать треск прямо из горла.
Я пожала плечами.
— Пойдём, конечно. Надо расспросить его о валдаках — не произошло ли в их стане чего необычного за последние пару месяцев?
— Да он-то откуда знает?
— Ну, соседи всё-таки.
Лён спрыгнул с телеги, легко перемахнув через её обрешетку. К нему, похоже, вернулись прежние сила и ловкость, но противоестественная бледность лица так и не сменилась здоровым румянцем. Он был похож на вампира как никогда.
— Идёмте, на месте разберёмся, что и у кого спрашивать.
На крыльце указанной нам избы дремали, трогательно обнявшись, две чёрно-белые кошки. Увидев, как мы поднимаемся по ступенькам, кошки засуетились, хрипло замурлыкали и, проскользнув между нашими ногами, первыми шмыгнули в дом.
Пройдя сквозь холодные сени, заставленные кринками и увешанные распяленными кроличьими шкурками, я открыла вторую дверь. За ней оказалась кухня, одну половину которой занимала огромная кирпичная печь, а вторую — не менее внушительный стол.
В кухне никого не было. Одна, а затем и вторая кошка вскочили на стол и начали обнюхивать пустую посуду. Я на мгновение задержалась в дверях, и Лён попытался войти, оттеснив меня в сторону, но я перегородила вход согнутой в колене ногой.
— К твоему сведению, — нравоучительно сказала я, не убирая ноги, — раньше мужчины пропускали женщин вперёд, а ещё лучше — вносили в дом на руках. И уж точно не пихались.
— Я учту, — пообещал Лён, подхватывая меня на руки.
— Эй, пусти, я пошутила!
