Но Лён еще не закончил. Не обращая внимания на яростное сопротивление, он вскинул меня на плечо, животом вниз.
— А ещё раньше, — невозмутимо продолжал он, одной рукой придерживая мои брыкающиеся ноги, — женщин вносили в пещеру именно так. Предварительно оглушив дубиной по голове. Вот откуда пошла эта традиция.
— Ну хватит, отпусти, я сдаюсь!
На шум из-за цветастой занавески, прикрывавшей, видимо, дверь в комнату, выглянула бабка. Стрельнув глазами, она расплылась в морщинистой улыбке.
— Молодожёны, — констатировала она, опираясь на клюку. — Эх, мне бы ваши годы…
— Ну что, доигрался? Окрутили? — спросила я, смирившись и повиснув вниз головой.
Лён, вздрогнув, разжал руки и недоверчиво уставился на бабку, а я мешком свалилась на пол.
— Ну, нахал! — выдохнула я. — Хоть бы предупредил, что бросаешь!
Бабка, охая и придерживая рукой перевязанную серой шалью поясницу, подошла к печи и… исчезла. Растворилась, как соль в воде.
— Ребята, — отстранённо произнес Лён, — посмотрите — не торчит ли у меня из головы третья стрела?
— Странная бабка.
— Или печка, — предположил Вал, хлопая рукой по кирпичной кладке. — Нет, печка вроде нормальная.
— А я уж подумал — со мной что-то не в порядке, — с нервным смешком признался Лён. — Смотрю на неё — и ничего не чувствую. Словно разучился читать мысли…
— А призраки и есть мысли. Кто-то о них думает, вот они и являются. Увидишь ещё раз эту старушку — перекрестись и прочти молитву.
Вампир только вздохнул.
Сделав шаг вперёд, Вал рывком отдёрнул занавеси. Никакой двери за ними не было, а стояли ступа, кочерга, метла и два ухвата.
— Ни гхыра себе домишко, средь бела дня призраки шастают. Что ж тут ночью творится?
— Теперь мы знаем, зачем понадобились старосте, — развёл руками Лён.
— А он существует?
Староста существовал. Как раз в этот момент он возник на пороге двери в комнату, кряжистый, одутловатый, заспанный, в отвислых штанах и длинной исподней рубахе.
— Ну здрасьте, гости дорогие, — зевнул он, протирая глаза. У старосты были длинные висячие усы, придававшие ему унылый вид, и удивительно живописная лысина, блестевшая, как спелое яблоко. Мы, надо признаться, уставились на него, как бараны на новые ворота. Вал, самый подозрительный и нахальный, протянул руку и пощупал подол старостиной рубахи.
— Не, это не бабка, — разочарованно засопел он.
— Какая бабка? — не понял староста. — Ах, бабка… Бабка ещё в позатом году долго жить приказала. Знатная была сваха, почитай, всё село переженила. Девки в канун Бабожника к ней гадать бегали — на волосах, блинах, гребнях, помёте мышином, тараканах давленых и прочей мерзопакости. Истинно глаголют — дура баба, только она в давленом таракане черты суженого-ряженого углядеть может. А ежели таракан при этом ещё ногами-усами шевелит — того лучше, значит, вот-вот сваты ко двору завернут. Моя сестра эдаким макаром всех тараканов в доме извела. Хлопнет лаптем — и всматривается, черты знакомые ищет, а потом, за завтраком, на тряпице показывает, какой знатный жених ей явился. Пакость, одним словом, а не гаданье. Так до сих пор в девках и ходит — кому она такая дура нужна.
— А мы видели вашу бабку. Вон там, в печке, — сдуру брякнул тролль.
Староста только плечами пожал:
— Да знаю, знаю. Она завсегда гостям является, привечает. А вы не обращайте внимания, пущай себе просачивается куда ей надобно. Так-то она ничего сделать не может, стращает только, ежели с непривычки.
— А вы привыкли? — спросила я.
Староста неопределённо махнул рукой и сменил тему.
— Да вы присаживайтесь, побалакаем. Давно к нам путники не забредали, не от кого узнать, что на белом свете деется. Скоро совсем одичаем. К другим хоть свояки на праздники приезжают, а у меня всей родни — сестрица Мажка да дочка Браська, единственное дитя от жены покойной. Куда это она запропастилась? К колодцу на минуточку выбежала — и на тебе, сгинула девка!
Меж разговором староста быстро и сноровисто накрывал на стол. По лицу Вала, словно масляная клякса по воде, расплывалась блаженная улыбка. Из печи выехал на рогах ухвата чугунок с тушёной курицей, печёная картошка, копчёная колбаска. Поднялись из погреба миски с квашеной капустой, грибками, огурцами и мочёными яблочками, а также жбан с рассолом. Зашуршал лук, нарезаемый четвертушками, заскрипела соль, счищаемая с толстого куска сала, засуетилась толстая, рябая и некрасивая старостина сестра, расставляя по столу тарелки и кружки. И — предел мечтаний — из укромного закутка явилась на свет божий огромная, холодная и запотевшая бутыль мутного самогона.
Распахнулась дверь, и в горницу ярким вихрем ворвалась девочка лет двенадцати, в новехоньких сапожках и беличьей шубке, на голове — пёстрый шёлковый платочек, тёмно-русая коса до пояса, щёки раскраснелись от холода. Звучно, расплескивая воду, бухнула бадейку на приступок и, не обращая внимания на гостей, с порога затараторила:
