Рассказывай я не о своей жизни, пусть и давней, но настоящей, но, например, о деяниях кого-нибудь из богато представленных славных предков своих, обязательно бы вставил в рассказ смешной случай, пусть даже и не правдивый.
Например, гордый маленький рыбак мог упасть в воду (с таким же выражением на маленькой морде лица, с каким до того восседал на бочке), и это было бы смешно.
Налетел бы внезапно шторм, почти невозможный летом, при чистом небе и высоко летящих чайках: это о перевернутой лодке, мокрой шерсти и рыбе, радостно разбегающейся по своим рыбьим делам.
Фантазия у меня отличная, но тогда произошло примерно ничего: лодка наша дошла до причала, улов оказался доставлен по назначению… Еще мне не было смешно, потому, что лодку вдруг стало качать, и меня качало вместе с лодкой.
Сначала даже было немного не по себе: не потому, что качка, но от разом сделавшихся серьезными и даже суровыми, окружающих лиц. За меня, понимаете ли, переживали: народное поверье гласит, что сын рыбака, которого укачало на первом серьезном лове, всю жизнь будет с этой качкой мучиться, и это придется очень некстати. Ну да, всю-то жизнь.
Каким-то нутряным, не особенно тогда еще отросшим, чутьем, маленький я понял: за меня переживают, ну и принялся улыбаться, широко и весело — все, мол, хорошо.
От хмурых лиц немедленно отлегло, да и качка куда-то делась: лодка наша вошла в протоку, нарочно прорытую и выложенную местным камнем. Мы прибыли домой, мы привезли улов.
Мне и позже доводилось ходить с рыбаками в море, и случалось такое не раз: сначала привыкал к труду добычи вод, потом и вовсе вносил собственный вклад, что становился весомее год от года.
Ходил часто, но походов тех по отдельности не помню — все они слились в единый бесконечный лов, даже в деталях одинаковый и потому неинтересный.
Время показало, что примета, считающаяся среди прочих наивернейшей, сбылась полностью: с тех пор Локи Амлетссона не укачивает в лодках.
Так завершается история о том, как я впервые ходил на лов и вернулся.
Сага третья. О том, как профессор Амлетссон нес службу.
Двадцать пять мне исполнилось своевременно: достаточно было до этого славного возраста дожить. С рубежом сим у меня было связано не то, чтобы что-то серьезное, скорее, нечто вроде суеверия. Вот, мол, разменяю вторую четверть века, и там…
Что именно «там», я то ли не умел предвидеть, то ли просто не имел нужного решения на этот счет: так и вышло, непонятно что — сверху уши, сзади хвост, со всех сторон шерсть.
Я ведь уже закончил университет, и вернулся домой, хвастаясь свежим дипломом магистра физики — правда, случилось это уже довольно давно, к двадцати пяти почти два года назад.
Все это время я провел в состоянии тягостного, но деятельного, недоумения: делал то, что было сказано, того, что сказано не было, наоборот, не делал.
Больше всего удручало то, что диплом мой был как бы не к месту, даже несмотря на северные края и холодное название острова.
Исландия — место довольно теплое: вулканы. Физик низких температур в моих родных краях не то, чтобы персона-не-к-месту, но, скажем так, гонять коров и ловить рыбу я прекрасно мог бы и сразу после школы, не расходуя пять лет неповторимой юности йотун знает на что.
Беда моего положения заключалась в том, что ни на одно из писем, содержащих резюме и эфирный слепок диплома, мне не ответили: не то, что ни единого оффера, меня не одарили даже формальной отпиской вида «мы с Вами свяжемся»!
Так бы и длилось непонятно сколько, но в один из дней оказалось, что новые мои навыки, подтвержденные книжечкой с королевским гербом и золотым обрезом, применены могут быть образом совершенно неожиданным.
Магистра физики Амлетссона призвали на действительную службу.
Приняв казенный конверт уведомления из рук надувшегося от осознания собственной важности посыльного, я сразу и обрадовался, и не очень.
С одной стороны, чем-то интересным разбавлялся и даже прерывался монотонный цикл будней: так непохож оказался фермерский быт на привычный уже университетский уклад, что впору было выть: я и выл бы, не будь на большого пса просто похож.
Со стороны другой, три месяца — срок невеликий, но даже за это время мне, с моим везением, вполне получилось бы вляпаться во что-то военно-неприятное, случись, например, война.
Началось так: я явился в королевский вербовочный пункт, в здании которого находилась, в том числе, и служба призыва по обязанности.
- Амлетссон? - поинтересовался у невыспавшегося меня суровый лысый хуман при погонах коммандера — одной звезде и трех галунах. Еще у флотского, кажется, не было ноги, или, напротив, была нога, но только одна.
- Магистр Амлетссон, если позволите, - уточнил я хмуро. - Вот документы.
Накануне родичи со всем старанием и уважением к обычаям провожали меня на службу, угомонились в три часа ночи, и теперь я был отвратительно не бодр и возмутительно трезв, и потому немного нарывался, хотя, вроде, и не стоило.
