Дядя мой, кстати, рыбак — как и все взрослые мужчины рода, тишину морской охоты он превзошел досконально. Однако, несмотря на свое замечательное мастерство, в тот момент Гуннар Ульрикссон растерялся: мохнатая рыба о четырех конечностях из рук вырвалась, и, как рыбе и положено, целиком канула в неизведанные глубины бадьи.
Дядя купал меня не в одиночестве: рядом случился отец, доглядывавший за процессом, и, конечно, не доглядевший — иначе и не произошло бы самой этой истории.
Отец растерялся не меньше брата, пусть и рассказывал потом, что, мол, держал ситуацию под контролем.
Прошло несколько секунд: старшие родичи принялись меня ловить, имея в виду спасти, и откуда-то издалека, грозно взрыкивая, неслась на подмогу моя мама, Арнгерд Аудбьёрнсдоттир, выступая сразу как орлица, спасающая птенца из вод и медведица, защищающая медвежонка от волков — вот и не верь после этого в волшебное значение говорящих северных имен!
Рыба в моем щенячьем лице поступила ровно так, как ей и положено: не далась ни в одну из загребущих, но неуклюжих, пар мужских рук — изловить меня и спасти из пучины получилось только у матери.
В процессе оказалось, что держаться на воде я умею преловко, ушей стараюсь, по возможности, не мочить, лапами загребаю уверенно и даже немного подруливаю куцым еще хвостиком. Кроме того, все происходящее мне очевидным образом нравилось: отец считает, что брат его привирает, но сам дядя уверен, что бултыхание в водах необъятной бадьи я сопровождал негромким, но веселым, детским смехом.
Мать вынула будущего профессора из воды, завернула в оказавшееся поблизости полотенце, и унесла, не желая вновь доверять жизнь и здоровье наследника рода безруким мужчинам.
Отец отнесся ко всему произошедшему образом совершенно понятным: он отказывался разговаривать с братом недели, наверное, с три. Это я знаю со слов дяди Гуннара.
Дядя в ответ моргал подбитым глазом, отвечал же взаимностью: что тогда, что много позже все — включая самого Амлета Ульрикссона — полагали, что родитель мой немного перестарался с воспитательными мерами. Об этом мне, конечно, поведал сам отец.
Мать их поддержала — в том смысле, что отказывалась знать обоих еще с месяц. Тут рассказчиками выступили все понемногу и каждый по отдельности.
Так завершается история о том, как я научился плавать.
Сага вторая. Профессор Амлетссон возвращается с лова.
Я был уже взрослый мужчина: года четыре, наверное, или около того.
Зря, кстати, смеетесь. Четыре года — возраст уже вполне сознательный, оставляющий в ментальной сфере всякого нормального человека если и не стройную хронологию, то точно вспышки ярких образов.
Некоторые народы, дикие и вольные, в четыре года впервые сажают ребенка на коня. Иные, современные и запертые в комфортных коробках городов, начинают в эти же годы без особой опаски оставлять сына или дочь без присмотра — дома, за закрытой дверью. Мы, мохнатые и северные, с четырех лет берем мальчишек на рыбалку, и не простую, а промысловую — ту, которая создает приличную долю рациона любого фермера северного края населенных человеком земель.
Главное событие того замечательного времени запомнилось таким: я впервые оказался в большой лодке.
Не просто лодке, а непременно большой. Можно даже с заглавных букв, чтобы все прочувствовали: Большой Лодке. Получилось? Отлично, продолжаем.
Лодка, плот, пробковый круг, даже надувной матрац… Всеми этими плавательными средствами мне пользоваться к тому времени уже приходилось. Нормального северного мальчишку, как вы понимаете, очень сложно удержать от контакта с большой водой, особенно — если он, мальчишка, отлично умеет плавать.
Стоит еще сказать, что не все реки Исландии достойны того, чтобы через них перекидывать мосты!
Территориальные воды Ледяного Острова, кроме всего прочего, хороши тем, что рыбу в них можно ловить где угодно: ее, рыбы, много. Понятно, что сетью и в отдалении от берега ты возьмешь куда больше, чем удочкой и с причала, но все зависит от целей.
Цель моей семьи веками была одна и та же, и оставалась такой же: как следует набить животы.
Много позже мне объяснили: ловить рыбу в промышленных масштабах мы и не пробуем, не с нашими возможностями и потребностями. Не те суда, не те снасти, да и кто выкупит лишний улов здесь, на севере, когда главный перегрузочный, он же единственный современный, порт Острова — на юго-западе, в Рейкьявике?
Рыбы в тот раз наловили — ух! Большая лодка шла, как говорят теперь некоторые мои собутыльники из числа портовых рабочих, «в грузе», тяжко осев почти по самые борта и полностью потеряв горделивую свою мореходность.
Гордиться, впрочем, было кому. Вместо лодки, которая, конечно, сама этого не умеет, задирать нос принялся я сам. Со стороны выглядело, наверное, смешно: мелкий наследник рода гордо восседал на большой, каким и бывает в детстве все вокруг, бочке, гордо посматривал по сторонам, гордо держал хвостик — стараясь вовсе не понимать того, что смех взрослых рыбаков не весь относится на счет радости богатого улова.
