- Главное, - продолжил инженер, пытаясь, видимо, свести все к шутке, - чтобы это место не стало настоящей гробницей для всего нашего проекта… Да и для нас самих — тоже.
- Дурацкая шутка получилась, товарищ инженер. Не ожидала, особенно от коммуниста, - внезапно вступила в разговор девушка Анна Стогова.
Переводчик почти светилась от переполнявшего ее гнева. Чувство выглядело вполне священным, до дрожи эфира, и я понял: товарищ Хьюстон перешел некую черту, незримую для приезжего иностранца, но очевидную для каждого советского гражданина.
Внезапную валькирию успокаивали втроем: Ваш покорный слуга, администратор Бабаева и орк, кудесник баранки и рычагов.
Успокоение состояло из держания девушки Анны за руку, плетения русалкой какого-то сложного конструкта и моего мохнатого лица, прочно заслонявшего сектор обзора, в каковом секторе оказался американско-советский инженер.
Продемонстрировав самое ушибленное из всех доступных мне выражений морды, я слегка приподнял бархатные на кончиках уши и принялся помахивать хвостом: такое сочетание всегда вызывает неконтролируемое умиление у любой самки каждого из десятков человеческих видов, особенно — у самки молоденькой и вдохновенной.
Тактика сработала: девушка Анна Стогова остыла и перестала светиться еще до того, как сработала русалочья магия, шофер же, замкнувший руку, не успел оставить на нежной девушкиной коже хоть сколько-нибудь заметной гематомы.
Сам инженер, кстати, успел куда-то деться, тихо, не прощаясь и совершенно незаметно, не по-советски.
«Будто кот» — вдруг подумалось мне.
Хлопнул ресницами раз, другой.
Во второй раз глаза не раскрылись: смотрел иначе.
Окрест, насколько хватало глаза и других неорганов чувств, расстилалась серая равнина, плоская, как стол, и почти настолько же неинтересная.
Мне было, на что посмотреть, но где-то внутри меня зрело понимание, даже и не одно.
Во-первых, все это я уже недавно видел, пусть и не в точности таким же.
Во-вторых, ощущение неправильности, терзавшее меня последние несколько часов, достигло своего апофеоза: тихонечко поскрипывавший о невидимое стекло мнимый пенопласт принялся звучать уверенно и всерьез, восходя чудовищно синтетическим крещендо.
Моргнул открытым третьим глазом. Послушно сменился режим — вместо простой серой плоскости проявилась блескучая сетка лей-линий: каждый из образованных ей квадратов площадью был ровно в один гектар. Сейчас я это почему-то знал наверняка, хотя вы, наверняка, помните, как плохо некий профессор умеет определять дистанции навскидку.
В отдалении грохнуло что-то вроде большого барабана: я знал этот звук. В детстве, далеком и беззаботном, я однажды нашел такой на чердаке старого дома.
Не знаю уж, как старинный музыкальный инструмент оказался среди прочего ненужного хлама, но тогда я поступил образом, единственно возможным, когда тебе десять лет: уселся посреди чердака, прижал уши, принялся музицировать.
Следующие два часа я доводил и довел до полного исступления всех членов семьи, имевших хотя бы подобие музыкального слуха, и, на свою беду, оказавшихся в тот вечер где-то неподалеку.
Мне кричали: я оказался глух и к угрозам, и к мольбам.
В меня кидали разными предметами, от осенних яблок до половинок кирпичей: спасала обширность чердака, до топографической середины которого не долетал ни единый запущенный в слуховое окошко снаряд, даже если метатель и попадал в неширокий проем.
Меня пытались с чердака извлечь: длинных лестниц поблизости не оказалось, а ту, единственную, я предусмотрительно втащил следом за собой.
История та закончилась так, как и должна была: мелкий упрямец устал и уснул… Дальнейшего вспоминать не очень и хочется — колоссальный музыкальный триумф обернулся столь же чудовищной поркой.
Немедленно зачесалась часть тела, примыкающая снизу к спине: то пробудилась рефлекторная память организма, или, по крайней мере, отдельных его частей.
- Давно по моим родным краям не шастало таких, как ты, - голос послышался с той же стороны, с которой чесалось, но не прямо оттуда, а так, с направления. Я развернулся резко, почти приняв самую эффективную из известных мне стоек — боксерскую.
Говорящий выглядел человеком, смотрел, как человек, был одет, как человек и даже прямо как человек, дышал, но человеком, конечно, не был — во всяком случае, не сейчас.
Я ведь уже узнал края, в которых оказался, почти не двигаясь притом с места — для них, морочных земель, притворившийся человеком излишне ярко был одет. Сам я, как и все, что попало сюда из внешнего мира, напоминал, наверное, старинный черно-белый снимок, сероватый, даже с уклоном в некоторую сепию, этот же…
