Как вы уже могли заметить, со мной иногда бывает вот что: я, зацепившись ментальным крючком за какой-нибудь явленный триггер, вспоминаю, кстати и нет, что-то творившееся со мной ранее. В этом нет ничего плохого или даже странного: подобное свойственно всякому мыслящему существу. Моя личная особенность заключается в том, что воспоминания я стараюсь отрефлексировать как можно скорее, лучше всего — немедленно, прямо сейчас. Слушаться врачей-мозговедов, знаете ли, довольно полезно, прорабатывать же флешбеки мне посоветовали именно профильные медицинские специалисты.
Сейчас вспомнилось кое-что из переживаний поздней моей юности: то был первый из шагов, приведших меня к нынешнему состоянию и положению… Нечто, безусловно важное. Вы ведь помните, наверное, что меня собирались готовить к поступлению в Королевский Университет Рейкъявика?
Слова отца моего крайне редко расходились с делом: во всяком случае, на моей памяти такого не было ни разу. Решения Амлет Ульрикссон принимал не вдруг, сперва, по неизбывной северной основательности, тщательно все обдумав и взвесив, однако, единожды решив, и, тем более, сообщив окружающим о решении, принимался выполнять таковое со всей возможной тщательностью.
С нашего памятного с отцом разговора прошло два дня, наступил третий, и владение начало заполняться новыми людьми: пусть их и было немного, виду и поведения они оказались непривычного, знаний обширных невероятно, готовности же передать эти самые знания бестолковому мне — просто зверской.
Будущего хвостатого студента — меня — немедленно отстранили от любой работы: на ферме, в море и даже по дому. Смешно сказать, загружать посудомоечную машину должен был теперь кто-то другой, как правило, один из моих младших братьев!
Ленивый зверь, живущий где-то внутри моей ментальной сферы, такому повороту событий обрадовался, и радость эту носил в себе то ли день, то ли два… После недолгого, но блаженного, ничегонеделания за меня взялись уже всерьез.
Отчего-то отчетливо помню знакомство с преподавателем и начало урока — первого из бесконечной череды последовавших.
Для занятий всеми возможными науками отец определил старый дом, стоявший немного на отшибе, но входящий в огороженный жилой периметр. Дома того давно уже нет, тогда же он был бревенчатым, украшенным торчащими кое-где между бревнами кусками пакли и мха, крытым железной зеленой крышей, с остекленным с трех сторон мезонином: в этой большой и светлой комнате я и должен был заниматься.
Внутри мезонина рабочие поставили два письменных стола (мой и учительский) и большую аспидную доску. На полу комнаты быстро, одним днем, те же рабочие собрали подиум, предназначенный для большого заклинательного круга — непосредственно круг полагалось вычертить уже мне самому.
Еще хорошо помню дверь: такую же старую, как сам дом, деревянную, филенчатую, тяжелую… Эту дверь я открыл одним осенним утром, открыл и вошел. В комнате меня уже ждали.
Учитель оказался высок ростом, худощав и изумительно стар: навскидку я бы дал ему не менее ста пятидесяти лет, что для чистокровного хумана — почти предел активного и осмысленного возраста. Одет он был сообразно: серый костюм-тройка и зеленый галстук с золоченым зажимом выглядели бы уместно лет за пятьдесят до того, но не в условной середине же девяностых двадцатого!
Немного пугали глаза: живые, острые, внимательные. Казалось, место им на лице человека существенно более молодого, или даже кого-то из долгоживущих, например, эльфа или сида, но не хумана, одной ногой уже стоящего в могиле.
Мы играли в гляделки, наверное, с минуту. Я опомнился первым: для начала поклонился, разрывая прямой зрительный контакт.
- Здравствуйте, мэтр! - некоторая старомодная вежливость, решил я, не помешает.
- Здравствуйте, Амлетссон, - в тон мне ответил учитель, и я даже не удивился звучанию почти молодого голоса. - Проходите, садитесь.
Я послушался. Прошел, уселся за свой — второй свободный — стол, сложив хвост набок: в спинке стула не оказалось привычного мне широкого отверстия.
- Имя мне, - сообщил обладатель неожиданного взгляда и голоса, уже не на исландском, но на языке острова Придайн, - Бизли. Лоуренс Бизли.
- Очень приятно, - ответил я на том же языке, на который перешел учитель. Пригласить преподавать пожилого и чопорного британца… Чего-то подобного и стоило ожидать от моего отца, никогда не понимавшего полумер. Благо, стоило поблагодарить книги, визио и эфирные постановки: каждый отрок, растущий в странах антлантического пакта, твердо знал, что лучшие менторы, как правило, обитают и работают именно на Оловянных островах.
Урок оказался вводный: обо всем понемногу и ни о чем толком. Учитель, при этом, больше задавал вопросы, чем рассказывал о чем-то сам.
«Для того, чтобы понять, чему Вас учить, мне нужно разобраться с тем, что Вы уже знаете и умеете», - зубодробительно-вежливо пояснил тогда мистер Бизли. «Иначе все наши занятия не будут иметь ровным счетом никакого смысла, а я, видите ли, привык делать свою работу на совесть».
