Совесть господина учителя оказалась столь же огромна, как его обширные познания, твердостью же не уступала знаменитой верхней губе, воспетой в многочисленных агитках, повествующих о всеобщей крепости духа подданных британского королевского дома.
Ладно бы, этот престарелый хуман просто взялся меня учить! В его, ментора, понимание должного и истинного, заодно — помимо собственно учебы — входило и воспитание будущего профессора, в скобках — меня. При этом, возражения класса и уровня «я уже взрослый» и «Вы репетитор, а не учитель начальной школы» отметались мистером Бизли сходу, как совершенно несущественные.
Я, кстати, пробовал ругаться по этому поводу с отцом: скандалить с учителем, просто хорошо делающим оплаченную работу, всерьез не стоило.
- Пап, он странный. Он фоморски странный, - сказал я тогда отцу. - Мистер Бизли, конечно, очень много знает и умеет это знание передать, но твоему сыну отчего-то кажется, что ему вновь исполнилось лет пять…
- Тебе еще повезло, сын! - ехидно осклабился Амлет Ульрикссон. - Первое письмо я написал в королевское общество «Леди Мэри»… Представь, если бы они не проигнорировали мой запрос, тебя бы сейчас учил не физик, химик и физкультурник, а кто-нибудь из эльфийских демонологов-аэристов, возможно, сама госпожа директор общества!
Я содрогнулся. Действительно, мистер Лоуренс Бизли, при всей своей чопорности, оказался не худшим вариантом из возможных. Слухи о том, чему, и, главное, как, учат отроков подчиненные госпожи Поппинс, ходили самые невероятные, и проверять их на собственной шкуре никакого желания не имелось.
Воспитание, в общем, проходило во время самого обучения: крайне вежливая форма обращения учителя к ученику особенно не меняла дела.
«Не горбитесь», - требовал от меня учитель. «Не смотрите в окно, когда с Вами ведут беседу», - осаживали меня в те моменты, когда происходившее на улице оказывалось интереснее монотонных монологов преподавателя, то есть — почти всегда. Пару раз в ход шла тяжелая линейка: впрочем, под моей шерстью синяков не было видно уже тогда, наказательные же меры оказывались весьма к месту.
Воспитывали будущего профессора и за столом: по крайней мере, завтракать мне приходилось в том же мезонине, где и учиться, и непременно под присмотром моего одноглавого цербера.
Очень скоро я, кстати, научился правильно держать столовые приборы и ими, приборами, пользоваться, не ронять крошек, не чавкать, есть с закрытым ртом — представьте, насколько это тяжело делать кинокефалу! В качестве орудия физического воспитания выступала, в этом случае, тяжелая ложка, почти половник: ей меня, изо всей никак не подозреваемой в хилом организме силы, пребольно лупили по глупому лбу.
Было и то, что выводило меня из себя особенно всерьез…
Отец не просто так назвал мистера Лоуренса Бизли не только ученым, но и физкультурником: тот в свое время оказался одним из немногих спасшихся пассажиров легендарного Титаника: не просто выжил, попав в ледяную воду, но самостоятельно проплыл более трехсот морских миль, достигнув, таким образом, канадского Ньюфаундленда!
Замечательный свой опыт Пассажир-который-выжил распространил и на всю свою жизнь, и на вновь созданную методику преподавания… Включавшую в порядке обязательном раннюю побудку, обливание холодной водой и ежедневную двухчасовую гимнастику!
Не исключено, что выбор направления физики, изучавшегося мной в университете, был подсказан, в том числе, и этим интереснейшим опытом.
Однако, все это было когда-то давно, пусть и запомнилось так, будто случилось вчера.
Теперь же с самим фактом ранней и неприятной побудки мне позволили смириться бытовые условия Проекта: они оказались великолепны, особенно — против ожидавшегося.
Накануне вашего покорного слугу сводили — те, кому положено по должности — на короткую экскурсию по Проекту. Мне показали, что и где находится — я все равно ничего не запомнил, о чем и сообщил предельно честно, заглядывая в глаза и дружелюбно помахивая хвостом.
В ответ девушка Анна Стогова повздыхала, да и выдала бестолковому подопечному отпечатанный типографским способом путеводитель. Тот, кстати, оказался составлен на отличном британском языке!
Несколько смущала грозного вида печать, разместившаяся в верхнем правом углу обложки: от той прямо веяло эфиром. В веянии этом ощущались строгие обеты, коммунистические мантры, потенциальные неприятные последствия нарушения неизвестно чего — в общем, как мне немедленно объяснила переводчик, надпись, заключенная в прямоугольную рамочку, переводилась на британский так: «для служебного пользования».
Пользуясь путеводителем и замечательным своим топографическим чутьем, я уже самостоятельно нашел жилой корпус, предназначенный для размещения научного состава, в корпусе отыскал выделенный мне просторный номер, открыл замок приложением эфирного слепка и остался отдыхать совсем один.
