- От того, профессор, что мы с Анной коллеги. Приударять за коллегами никак нельзя, это прямо осуждается в обеих знакомых мне системах рабочих ценностей, - пояснил инженер. - Поэтому, пока Анна не сломала мне нос за приставания, которых не было и нет, я, пожалуй, удаляюсь. - Я сделал вид, что поверил, инженер сделал вид, что так и надо: немедленно ретировался.
Девушка Анна Стогова вновь принялась брать неизведанные еще вершины по части смущения: щеки переводчика алели столь ярко, что в гимнастическом зале, казалось, стало можно экономить на яркости освещения.
- Да он! Да я! Да никогда! - возмутилась переводчик.
Последняя фраза прозвучала несколько громче, чем следовало: на прерванную мной ссору и без того оглядывались, сейчас же интерес окружающих стал явным, и грозил превратиться в действенный: я решил подобного не допустить.
- Анна, успокойтесь, - я искренне понадеялся, что слов моих окажется достаточно. - Я подслушивал.
- Профессор? Вы? - переводчик выглядела человеком пораженным, и пораженным неприятно. Пришлось вильнуть хвостом: в обоих смыслах, и прямом, и переносном.
- Во всяком случае, с момента, как Вы принялись откровенно стыдить нашего коллегу, - уши на моей мохнатой голове шевельнулись, немедленно привлекая внимание переводчицы, и, наоборот, отвлекая это же внимание от остроты текущей проблемы. - Видите, какие у меня локаторы? Представляете, какой, благодаря их форме и размеру, слух? Тут не захочешь, а будешь в курсе происходящего окрест!
Анна согласно кивнула и уставилась на обозначенные органы слуха с нездоровым каким-то энтузиазмом. Мне даже показалось, что сейчас она протянет руку и совершит немыслимое: погладит чужого мужчину, да еще и пусть временного, но коллегу, по ушам и голове. Девушка, однако, движение сдержала и интерес во взгляде притушила.
- Так что и не думайте переживать, - продолжил я, убедившись, единственно, в том, что уши мои, равно как и моральный облик, пребывают в равной безопасности. - Я все прекрасно понимаю. Товарищ Хьюстон… Думаю, что таков уж он, и не переделать. Главное, - я неопределенно повел взглядом, - что специалист — просто отличный, уже был повод оценить. И вообще, здравствуйте.
- Здравствуйте, - девушка Анна Стогова явно обрадовалась возможности сменить тему. - Вы, профессор, просто подошли поздороваться, или искали меня по какому-то вопросу?
- Начнем с того, Анна, - ответил я несколько смущенно, - что я не совсем уверен в том, рабочий ли сегодня у Вас день…
Глайдер — наше воздушное суденышко называлось именно так — шел на удивление ровно, держа высоту лишь немногим выше, чем давешний экраноплан. Летели мы, конечно, не над водой, а просто над ландшафтом, то же, что невысоко — о том, памятуя о моих особых отношениях с полетами, отдельно попросила авиатора девушка Анна Стогова.
Пассажиров было немного: строго говоря, только мы двое, и салон, рассчитанный мест на десять, выглядел потому откровенно пустым.
Полет в качестве скорейшего способа достижения цели выбрал, конечно, не я сам: будь на то моя воля, нипочем не стал бы подниматься на борт летательного средства, тем более — такого небольшого, несерьезного и не особо, на первый взгляд, надежного.
Итак, вопреки опасениям, машина шла ровно и аккуратно. Никакой тряски, болтанки и прочих опасных вибраций, о которых я то ли слышал, то ли читал, не ощущалось. На высоте оказалась и звуковая изоляция: негромкий мерный гул, просачивающийся, все же, сквозь обшивку, не мешал разговаривать: ни мне, ни Анне ни разу не пришлось даже повысить голоса.
Говорить было страшновато: причиной тому оказалась тема разговора, выбранная переводчиком.
- Профессор, Ваш вид… Вы похожи сейчас на человека, осужденного на смертную казнь и отчаянно ожидающего помилования, - подметила девушка Анна Стогова. - Это все из-за того, что Вы боитесь высоты?
Вот и еще одна очевидная разница: новый пункт довольно длинного уже перечня различий между той стороной Рассвета и этой.
Видите ли, жители Атлантики — при прочих равных: образовании, уровне интеллекта, умении себя вести — куда деликатнее относятся к человеку, которому и без того худо. Например, предпочитают отстать и дать собеседнику прийти в себя самостоятельно. Не то, чтобы это всегда было приятно, но, по крайней мере, почти всегда оправданно.
Советские граждане поступают ровно наоборот.
Не то, чтобы народам, населяющим СССР, вовсе не было знакомо понятие такта, но не помочь тому, кто плохо себя чувствует, считается попросту неприличным! Например, сейчас: девушка Анна Стогова совершенно точно в курсе моей аэрофобии — сама об этом только что сказала, понимает, что некий профессор до дрожи боится, сейчас ему, профессору, дурно именно по этой причине… Говорить о таком конкретно во время полета — бестактно, страшно и вообще дурной тон.
