Еще на втором курсе мы, студенты, узнали из лекций по социальной психологии, что общая беда - а уж тем более победа над ней - способна сблизить мало что врагов - патологических антиподов. Вот почему мне не стоило бы удивляться тому, что Влад, завидев меня, вместо того, чтобы, как обычно, нацепить на лицо кисло-брюзгливую маску, вдруг радостно заулыбался - и приветливо махал рукой все время, пока я осторожно, боясь оскользнуться, семенила к нему. И все-таки я удивилась и даже украдкой поозиралась вокруг - нет ли поблизости кого-нибудь другого, истинного виновника такого дружелюбия?.. Но нет - все это относилось ко мне, - и мне пришлось волей-неволей поверить в несбыточное, когда Владимир Павлович, подпустив меня на расстояние голоса, бодро выкрикнул: - Здравствуйте, Юлечка!..
Тут, кстати, подошла и «Аннушка», такая обыденная и непринужденная на вид, точно и не было недельной разлуки; Влад, который сегодня явно был в ударе, приветствовал ее появление еще более бравурно, чем секунду назад - мое. Тут я с легким испугом поняла, что сюрпризы продолжаются. Вскочив вслед за мной по скользким ступеням, с трудом протиснувшись (и меня заодно пропихнув) в салон, как всегда в этот ранний час набитый пассажирами под завязочку, предприимчивый профессор Калмыков цепко схватил меня за плечо, энергично заработал локтем, внедряясь в самую гущу толпы - и, не успела я опомниться, как он, профессионально спекулируя на своей седой шевелюре и чувстве вины более удачливых попутчиков, отвоевал для нас парное местечко в середине вагона, куда мы в следующий миг и плюхнулись вдвоем - я, на правах ребенка и дамы, у окошка, Влад рядом; довольный удачной операцией, он с облегчением выдохнул, крепко потер руки и заулыбался:
- Ах, какое блаженство! - почти простонал он, поворачиваясь ко мне всем телом, а заодно и лицом, таким близким сейчас, что я, к своей досаде, не могла его разглядеть, - честно говоря, с детства не переношу метро… Ах, блаженство!..
«Как я вас понимаю!», хотелось крикнуть мне, - но профессор, вдруг сделавшись глух к моим эмоциям, как тетерев на току, в своей монотонной, размеренной манере уже повествовал - то ли мне, сидящей рядом, то ли окружившей нас недружелюбной аудитории, то ли самому себе - о своей жуткой фобии: он панически боится помпезного подземелья, всякий раз, что он спускается туда, ему кажется, что массивный потолочный свод, грозно возвышающийся над головами ничего не подозревающих граждан, вот-вот треснет и со страшным грохотом обрушится вниз - и он, почтенный профессор, автор множества научных трудов и монографий, навеки останется погребенным в угрюмых земных недрах. Не что иное, как страх смерти, в сущности… Сказав так, он вдруг насупился и замолчал, - видно, мысль о смерти пришла ему на ум не впервые и угнетала его всерьез. Образовавшаяся пауза позволила мне (хоть робко и сбивчиво, но все-таки!) ввернуть, что мы и раньше уже встречались - нет, не на факультете, и не в прошлой реинкарнации, и даже не в виртуальной реальности, а у него дома, много-много лет назад: пусть вспомнит забавный случай с бюстиком Ильича…
- Так это был ваш дядя?.. - растрогался профессор. Он, оказывается, прекрасно помнил студента Антипова. Имя очень редкое - Оскар; и сам его обладатель тоже был, кажется, немного странным. Он, профессор, называл его про себя «Оскар Уайльд». Ха-ха.
Так, за светской беседой и забавными воспоминаниями об общих знакомых подъехали, наконец, к памятнику Грибоедова, - и тут Влад, вспомнивший, наконец, кем я ему прихожусь, соблаговолил поинтересоваться моими «успехами»; узнав горькую правду, которую я теперь, как бы на правах давней приятельницы, могла от него не скрывать, он в притворном ужасе округлил глаза:
- Так что же вы молчите, Юлечка?! Сегодня же после занятий - бегом ко мне, мы с вами эту проблему как следует обсудим и решим! Ну, вы примерно представляете себе, где мой кабинет?.. Нет?! Как же это вы так?! Короче - четвертый этаж, дверь прямо рядом с женским туалетом, не ошибетесь...
