С первым я разобралась довольно легко благодаря счастливой случайности. Как-то раз, в трамвае, нас притиснуло друг к другу толпой - да так неловко, что мне пришлось уткнуться носом Владу в грудь; к своему облегчению, я уловила лишь тонкий, печальный, «древесный» аромат парфюма, подобранный так умело, что, казалось, это и есть природный запах Калмыковского тела. Повидимому, оно все еще бежало неумолимого тления, а, если даже и нет, то, во всяком случае, он отлично это скрывал... С зубами было сложнее: профессор, конечно, любил похохотать всласть, от души, без стеснения выставляя напоказ весь свой внутренний мир, но вот тут-то и начинались проблемы: зубы его - ровные, белые, крупные! - неизменно вызывали в мозгу слово «Голливуд» и могли с одинаковой вероятностью оказаться и натуральными и вставными. Ох уж эти зубы!.. Я маялась с ними больше месяца, мучительно изощряясь в доставшемся мне от отца крохотном чувстве юмора, чтобы снова и снова заставлять Калмыкова демонстрировать свою ротовую полость, - пока, наконец, мною не овладело бессильное раздражение - ну не задавать же, в самом деле, душке-профессору щекотливый вопрос прямым текстом?! - и я не послала стоматологию куда подальше, сказав себе, что, в конце-то концов, гораздо проще и мудрее решать проблемы по мере их поступления. Да, собственно, и проблем-то никаких не было, ибо пока Калмыков что-то не делал попыток меня поцеловать.
«Но я нравлюсь ему - я же вижу». С некоторых пор едва ли не ежевечерне он зазывал меня «в гости», то есть, конечно, к себе в кабинет, на чай с коньячком; мы оба умели плести разговор-«цепочку» - в отличие от разговора-«ожерелья», где отдельные бусины тем перемежаются томительными паузами; тихие, неторопливые, умные беседы затягивались, и к тому времени, как шестифрагментное оконное стекло отрез
Многие исследователи, говорил он, считают метод беседы куда предпочтительнее анкетирования, наблюдения и опроса: так, по их мнению, испытуемый раскрывает себя наиболее полно, что обеспечивает высокую валидность и достоверность полученных данных. Я возражала: при всей своей бесспорной эффективности, сей метод имеет одну сложность, справиться с которой по силам только матерому «профи», - а, стало быть, новичкам на первых порах лучше его избегать: в беседе должны участвовать двое, - и психологу уже не спрятаться, как обычно, за щитом опросного листа, ему приходится раскрываться... Но Влад, дважды кандидат наук, был еще и опытным клиницистом: необходимость платить откровенностью за откровенность его вовсе не пугала - порой он даже слегка перебарщивал в этом, - и я, честно говоря, все чаще сомневалась, что его шокирующая готовность к обсуждению разного рода тонкостей мужской физиологии - это просто еще один прием ловкого профессионала с сорокалетним стажем («пятидесятилетним, - поправлял меня Владимир Павлович, - в нашем районном Доме Пионеров работал кружок юного психолога»).
И все-таки я старалась прислушиваться к его советам: я сама как интервьюер стала проще, менее сухой, более раскованной, - что в один прекрасный день увенчалось неожиданным успехом: я выполнила-таки экстравагантный Владов наказ, выяснив причину затянувшегося Ольгиного девичества. Оказывается, она с детства страдает таким сильным дефектом зрения, что все мужчины для нее всегда были… как бы это сказать… ну, в общем, на одно лицо… Когда я рассказала об этом профессору, тот похвалил меня, - а я вспомнила, что ведь с самого начала уловила в нас с Ольгой некое сходство, - и мне стало не по себе…
Но, как не крути, а это была победа - маленькая научная победа, которая вполне заслуживала, чтобы ее отпраздновали чин-чинарем; и вот однажды, поднявшись, как обычно, после занятий к профессору и стараясь хранить небрежный и спокойный вид, я спросила:
- Владимир Павлович, а как вы, кстати, относитесь к мороженому с жареной клубникой?..
Это был коварный заход; он сработал. На лице Влада, только что донельзя строгом и чопорном (он как раз сидел за компьютером, корпея над какой-то очередной статьей), вдруг появилось та самая до боли знакомая мне животная гримаса предощущения чего-то физиологически приятного, - точно мы с ним приплясывали на остановке в мороз и лютый ветер, а на горизонте вдруг показался трамвай. Миг спустя с трудом совладав с собой, он свел «домиком» седоватые кустистые брови и недоверчиво спросил:
- А разве такое бывает?.. -
