До сей поры я только слышала о непомерном шике «четвертого», захаживать же сюда (именно по этой причине) робела, - и в первый миг оккупированное «Психеей» пространство - узкое, бестеневое царство ослепительно-белых поверхностей, сплошь залитое холодным ядовитым сиянием крохотных галогеновых ламп, встроенных плотным рядком не только в потолке, но и в полу - напугало меня своей претенциозностью. Но, пройдя дальше по коридору, я увидела скромную, непрезентабельную, изжелта-серую дверь без таблички, каким-то чудом ускользнувшую от евроремонта и арендаторов; за ней-то - когда я несмело вошла на радушное «Да-да!» - и обнаружилась Калмыковская келья. Совсем крохотная, что-то вроде лаборантской в кабинете анатомии, она - отдадим ей честь - была прекрасно оборудована для повседневной жизни: имелась тут и раковина, которую профессор стыдливо замаскировал ситцевой, синей в красный цветочек портьерой, протянув под потолком металлическую струну; кроме обширного «рабочего» стола нашелся и низенький, грубо сколоченный столик, который смело можно было назвать «кухней» - на нем умещалась вся необходимая для готовки утварь - от электрического чайника (вмиг огласившего кабинет уютным шипением!) до портативной плитки; был и холодильник «Саратов», маленький, но емкий… словом, Влад, похоже, нарочно устроился так, чтобы по возможности меньше зависеть от внешнего мира.
В дальнем углу скромно притулилась сложенная раскладушка - старенькая, брезентовая, точно как у нас дома. Перехватив мой взгляд, Калмыков добродушно улыбнулся - и пояснил, что порой, когда заработается, остается в здании ночевать.
- Жена не сердится? - не без тайного умысла спросила я. Но профессор меня успокоил: он, оказывается, вот уже восемь лет тому, как овдовел, - а его сорокапятилетней дочери Маше и двадцатитрехлетней внучке Верочке, живущим, по счастью, отдельно, хватает и своих проблем, чтобы они беспокоились еще и о том, где проводит свои ночи старый патриарх.
- Никому-то нет дела до старика, - добавил он с лицемерной гримасой, которая не слишком-то ему шла; может быть, именно из-за нее-то я и не решилась сказать ему, что в этом жестоком мире есть еще
Закипел чайник. Ухмыляясь, блестя глазами, Калмыков отдернул занавеску раковины, открыл дверцу небольшого настенного с встроенным зеркальцем шкафчика, который я поначалу приняла за аптечку… и, к моему изумлению, извлек оттуда старую знакомую - фигуристую бутыль «Хеннесси»! Откуда такая роскошь?! - Э, нет, - игриво заявил профессор, - секрет фирмы! - но тут же не выдержал и проговорился. Оказывается, коньяк этот презентовал ему недавно один богатенький, но тупой третьекурсник в обмен на «отлично» в зачетной книжке, - хотя, по чести, стоило бы поставить ему 17-18 - так сказать, по баллу за звездочку. А его более способный, но, увы, менее обеспеченный товарищ наскреб только на дешевый, поддельный, пахнущий ацетоном «Три Звезды», - ну, и получил свой законный «уд»!.. Тут Влад, все это время колдующий над моей чашкой с бутылкой и мерной ложечкой, вдруг осекся, затрясся всем телом, оросив янтарными брызгами казенную лакированную столешницу и несколько лежащих чуть поодаль исписанных бумажных листков… и, как бы не в силах больше владеть собой, закинув назад голову, зашелся в припадке громкого, визгливого хохота:
- Ой, ой, Юлечка, не могу!.. Ой, не могу!..
- Ну-с, - проговорил он, утирая кончиком пальца покрасневшие от смеховых слез глаза, - давайте-ка, Юлечка, выкладывайте - что там у нас с практикой?
И вот тут-то это и случилось… Меня озарило… Не знаю почему - никаких реальных причин для этого не было… может быть, просто потому, что мы с Владом в первый раз были наедине… Короче, я ни с того ни с сего вспомнила, как однажды дядя Ося, подвыпив, распинался передо мной, а на самом деле перед Гарри, на которого хотел произвести впечатление: «Любовь, детки мои, - это страшная сила, способная разрушить даже самый закостенелый подсознательный импринт…».
Так вот чем измеряется разница меж людскими лицами!.. Мерой волнения, что мы ощущаем, видя их!.. Всякий раз, что я вижу Влада, мое сердце начинает учащенно биться еще до того, как я успеваю разглядеть черты его лица; уж не эта ли пульсация искажает мое восприятие, придавая им столь яркую индивидуальность?.. Губы - на пять-шесть ударов тоньше и бледнее, чем у других; на семь-восемь биений тоньше нос; глазницы чуть глубже обычного, примерно на три с половиной сердечных такта, и, может быть, поэтому выражение выцветших глаз слегка черепашье; чуть более впалые щеки, чуть более высокий лоб, чуть сильнее выражены надбровные дуги, украшенные густыми серебристыми бровями...
«Любовь - это страшная сила, способная разрушить даже самый закостенелый подсознательный импринт…».
