(И еще одно дальнее воспоминание сверкнуло в этот миг у меня в мозгу. В детстве - классе во втором или третьем, не помню точно, - нас как-то раз повели в музей - в какой именно, тоже забыла - но зато как сейчас, в красках и звуках, помню жуткую сцену, произошедшую у меня на глазах: стоявший рядом со мной мальчик, тихий отличник в очках, выслушав рассказ экскурсовода о том, что, дескать, из этой чашки - белой с голубыми цветочками - пила сама Екатерина Великая, вдруг ни с того ни с сего изо всех сил сунул рукой в стекло! - к счастью, оно оказалось очень прочным. Чуть позже, на встревоженно-гневные расспросы учителей и музейных работников, «зачем он это сделал», рыдающий отличник, сам до смерти перепуганный, объяснил, что не смог удержаться от страшного, сводящего с ума искушения - ощупать, ощутить!.. Сейчас, глядя на Влада, я очень хорошо понимала беднягу, чувствуя, как мне казалось, что-то подобное).
- Ольга по-прежнему держит глухую оборону, - ответила я, - но вот на днях произошел любопытный случай: во время нашего «сеанса» бедняжка попросилась в уборную, - а так как никого из персонала в этот миг поблизости не оказалось, то я и вызвалась проводить ее, - за что была вознаграждена интереснейшим наблюдением: оказывается, пациентка О. способна пользоваться санузлом только в кромешном мраке, а, если включить свет, закатывает дикую истерику. Мне-то она, конечно, даже после полуторачасового допроса не призналась, в чем дело, - зато общительная старушка-санитарка, с которой мы иногда болтаем в курилке, сдала ее с потрохами: оказывается, Ольга, уверенная в том, что «гэбисты» до сих пор продолжают за ней подглядывать, всегда просит кого-нибудь из обслуги «покараулить», чтобы свет не зажигали, пока она «делает свои дела», - ей, видите ли, «стыдно». Такая стыдливая, ужас!..
Влад слушал мой отчет с большим интересом:
- Стыд, - мечтательно произнес он, отхлебнув чаю с коньяком. - Вам знакомо это чувство, Юля?..
- Хм, а как же… Стыд - позор… Кактус с человеческим лицом - ядовито-салатовый, щетинистый, ехидно ухмыляющийся в правом нижнем углу школьной стенгазеты, - а рядом черными буквами подписано «ПОЗОР!!!»: в эту рубрику обычно помещали фамилии прогульщиков, двоечников и прочих негодяев, а как-то раз туда попала и я - за «невоспитанность», а точнее за то, что перепутала завуча с математичкой… Очень было стыдно…
Влад снисходительно усмехнулся:
- Ничего-то вы, Юлечка, не понимаете. Стыд - главнейший ингридиент чуВственности…
Слово это он произносил со вкусом и знанием дела, обсасывая и смакуя крупную «В»; украдкой заглянув в его чашку, я увидела, что та уже наполовину пуста.
- Да-да, Юлечка. Эта ваша Ольга, повидимому, очень чуВственная женщина… И как это ее угораздило остаться старой девой?..
Честно говоря, мне и в голову не приходило вдаваться в такие подробности; так я и сказала профессору, вовсе не имея в виду ничего дурного, - но тот почему-то расценил это как личное оскорбление: бледные губы сжались в ниточку, взгляд стал неприязненным и колючим:
- Вы, я вижу, весьма отдаленно представляете себе, что такое научная работа, - едко, со злобой проговорил он. - Вы должны знать о своих испытуемых все, все до мельчайших деталей!
-
- Кажется, вы говорили, что ваши родители - математики? Вам известно, что такое асимптота?
Что-то такое я помнила - из школьного курса.
- Так вот, асимптота - это математическая прямая, к которой неограниченно - слышите, неограниченно! - приближаются точки некоторой кривой по мере того, как эти точки удаляются в бесконечность. В вечность!.. Никогда кривой не коснуться асимптоты, - но она будет стремиться к этому, стремиться, стремиться до опупения. Вот так и хороший исследователь, - закончил он, немного подобрев тонально, но все еще сохраняя суровость на лице. А я с грустью подумала: ты все перепутал, Влад, это я - та несчастная кривая, которой, наверное, никогда не удастся хотя бы одной точкой дотронуться до своего кумира.
7
«Если верить слухам, что ходят о Калмыкове на факультете, - думала я, - тот в свои шестьдесят пять еще о-го-го... Впрочем, мне в любом случае не с чем сравнивать». Романтическим и даже эротическим мечтам, очень скоро пришедшим на смену исследовательской страсти, я предавалась легко и безо всяких помех - как и полагается нормальной влюбленной: Влад в томной июльской ночи, осиянный луной; Влад, метущий полами длинного плаща шуршащую октябрьскую листву тихих узких аллей; Влад, распростертый на белоснежных простынях… Вот только, как девушку земную и реалистичную, меня все-таки смущали два момента, тем более неотвязные и пугающие, чем чаще я думала о них: 1): я боялась в один прекрасный день, вдруг очутившись в объятиях любимого, учуять запах нездоровья, тления и распада, который еще, не дай Бог, оттолкнет меня, загубив на корню едва-едва зародившееся чувство; и 2): не вставные ли у него зубы и не провалятся ли они ненароком в глотку, если, чего доброго, дело дойдет до поцелуев?..
