Только тут я с ужасом осознала, какого труда стоило Владу все это время скрывать от меня, да и от себя, стремительность своего старения. Но слово не воробей… и вот несчастный старик, уличенный в старости, старится на глазах: миг - и его тонкие губы вконец сморщились и поджались, тусклые глаза ушли под верхние веки так, что остался видным лишь самый краешек радужной оболочки, а узкая бледная полоска между белком и нижним веком угрожающе покраснела. Показалось мне или нет, что на редких седых ресницах, словно стразы, сверкают слезинки?..
- Влад, - пролепетала я виновато, - я совсем не хотела тебя обидеть, что с тобой?.. - Я осторожно дотронулась до его руки, но он со злобой отдернул ее:
- Уж не думаете ли вы, что ваши недозрелые прелести стоят того, чтобы пожилой профессор, занятой человек бросал все свои дела и писал за безалаберную студентку-троешницу дипломную работу? - с убийственным сарказмом осведомился он, оскаливаясь в едкой, насмешливой гримасе, вмиг облекшей мое чувство вины в вакуумную упаковку слепой ярости.
Если он хотел унизить меня, то это было сделано очень профессионально. Влад был моей первой и единственной любовью; всю душу свою я вложила в это чувство; последние ростки нежности и страсти еще не успели окончательно в ней засохнуть, и все это время я старательно оберегала их - от деканата, от родителей, даже от своего названого брата Гарри! - а, выходит, опасаться-то надо было самого Влада, который теперь ничтоже сумняшеся втаптывал их в грязь своей ороговевшей стариковской пяткой. Чернейшая несправедливость, мерзостное предательство, прощения которому нет, не было и не будет!.. Я не могла больше сдерживаться. Мне вдруг до боли захотелось отомстить ему за все обиды, издевательства, выкрутасы, что он заставил меня вытерпеть в последний месяц; где-то в глубине сознания я понимала, что делать этого не стоит, что несчастный старик, погубленный излишней заботливостью доброхотов, в сущности, ни в чем не виноват, сам будучи жертвой механизмов собственного мозга… но горькое чувство унижения, обиды, смертельной несправедливости было сильнее меня. Что же ему ответить?.. Что?.. Откуда-то из подсознания вдруг всплыли гнусные, нарочито вульгарные интонации Гарри-подростка:
- Ну и скурвился же ты в последнее время, Вовчик!.. - бросила я, изо всех сил стараясь придать своему неверному голосу оскорбительную небрежность. Кажется, мне это удалось - в этот миг почтенный профессор, кандидат медицинских и психологических наук, специалист-клиницист с пятидесятилетним стажем был более чем страшен. Седые, всклокоченные волосы встали дыбом, обострившиеся лицевые кости казались каркасом, с которого жалко свисли, болтаясь, дряблые мешочки со слабостью и растерянностью, увядшие губы посинели и в бессильной ярости тряслись. Но что он мог мне сделать?.. Что?.. Не пожаловаться же в деканат?.. Единственная кара, которой он мог меня подвергнуть - это лишить меня удовольствия от его общества, чем он с лихвой и воспользовался в следующий миг:
-
Тут я с ужасом почувствовала, как меня, против моей воли, начинает сотрясать изнутри дурацкий нервный смех, вызванный адской смесью раздражения и жалости. А Влад еще и подлил масла в огонь, вытянув в сторону двери свой длинный, корявый, трясущийся перст указующий с пожелтевшим от времени ногтем и визгливо завопив:
- Во-он!!! Вон
На зоопсихологии нам как-то рассказывали, что защитное поведение животных в критической ситуации делится на три типа: а) злобное; б) трусливое; в) злобно-трусливое. Я относилась к третьей категории…
- Пошел ты знаешь куда, грязный, вонючий старик!!! - выкрикнула я, вскакивая со стула, который со страшным грохотом опрокинулся; не в силах больше сдерживать истерического хохота, я кинулась к двери, которой в следующий миг хлопнула так, что разномастные головы старательных студенток и блестящие лысины преподавателей должны были в одну секунду оказаться посыпанными пудрой, пеплом и перхотью (здание факультета очень старое и нуждается в капремонте). Хохоча и рыдая, я бросилась вниз по лестнице. К счастью, занятия у вечерников шли вовсю, а дневное население психфака давно разошлось по домам, - так что у моей истерики не было свидетелей, кроме группки приветливо улыбающихся сектанток с аляповатыми адаптированными Библиями в руках, с которыми я столкнулась в районе второго этажа и которые, несмотря на свою миротворческую миссию, мудро не стали делать попыток меня утешить.
