К моменту, как я достигла холла, мне показалось, что я почти спокойна. Зайдя в гардеробную, я сняла с ржавого крюка свою старенькую дубленку, чтобы неторопливо облачиться в нее перед большим, почти в полный студенческий рост, тусклым настенным зеркалом. Наматывая на шею длинный, пушистый, серебристо-белый шарф (он предательски напомнил мне о великолепной шевелюре Владимира Павловича, лишь в последнее время начавшей потихоньку редеть), я насильственно улыбнулась тусклому отражению гладкого девичьего личика с растрепанной челкой. Как любой студент психфака, я знала, что, если минуты две-три подержать на лице деланную улыбку, настроение обязательно улучшится и улыбка станет натуральной, - поэтому продолжала стоять перед зеркалом с жуткой гримасой Гуинплена на лице вплоть до тех пор, пока не почувствовала приближение знакомого озноба, за которым, как я знала по опыту, последует мучительный жар, а затем и бред.
И верно: пока я шла к остановке, уличный холод, освежая мою голову, все еще удерживал ее в состоянии относительного покоя; но, стоило мне угнездиться на мягком сиденье трамвая, который, тихо покачиваясь, очень старался, да все никак не мог довезти меня до дома и теплой постели, как в ней зазвучал некий голос - кажется, мужской, который, как я вскоре поняла, принадлежал Гарри, моему названому брату; прислонившись виском к холодному стеклу и ощущая под дубленкой ровный гул жара, я с нарастающим удовольствием слушала знакомые интонации, мерные, трагические:
«У каждого из нас есть излюбленное место в родном городе, куда мы приходим в грустные или, наоборот, счастливые минуты жизни. Всякому обитателю мегаполиса, даже если он и не страдает аутизмом, порой хочется побыть наедине с самим собой. В детстве мама часто водила меня на набережную кормить уток. Летом они рассредоточиваются по всему водоему и к тому же сыты, так что наибольшую остроту эта забава приобретает с наступлением холодов, когда река замерзает и вся стая собирается возле сточной трубы в поисках тепла и корма. Наблюдая за ней тогда, можно увидеть много чего интересного и поучительного».
Кажется, это и впрямь было когда-то… Гарри заявился ко мне без звонка, его появление было весьма интригующим, а видок - под стать появлению: полы роскошного, длинного черного плаща развевались вкруг ног наподобие мантии, белоснежное кашне свисало чуть ли не до пола, черные волосы, не тронутые гелем, были слегка растрепаны и припорошены мелкими снежинками, которые, подтаяв, засверкали, будто крохотные стразы, - что окончательно довершило иллюзию, придав моему другу именно тот образ, которого он и добивался: сказочного принца, всемогущего, но доброго… С нейтральной миной, за которой - как я знала по опыту - могло скрываться все что угодно, он заявил, что поведет меня на экскурсию. А куда? Брат загадочно отмалчивался, и я, как обычно, повиновалась без вопросов. По дороге зашли в булочную, и Гарри, все так же ничего не объясняя, купил батон белого хлеба; я решила, что он, наверное, ведет меня в зоопарк, но мы шли совсем в другую сторону, и я вконец потерялась в догадках; наконец, выйдя на Озерковскую набережную, мы взошли на мост, и Гарри заявил, что это, собственно, и есть цель нашего путешествия. Перегнувшись через перила, он велел и мне взглянуть вниз.
Там, в широкой полынье, где вода не замерзает круглый год, плавала, уютно покрякивая, стая уток. На первый взгляд в них не было ничего особенного - и я все еще не понимала, зачем брат привел меня сюда. Но, приглядевшись как следует, ахнула. Как странно, мелькнуло у меня в голове. Никогда я особенно не любила белый цвет, - а, скажем, чаек, во множестве водящихся на Москва-реке, равно как и грязных лебедей из Парка Культуры, я с детства терпеть не могу: если уж на то пошло, изумрудный окрас селезневых головок нравится мне куда больше. Почему же теперь меня так и трясет от восторга, и совершенно белая, только с яркооранжевым клювом утка-альбинос, от которой я не в силах оторвать глаз, кажется мне живым воплощением Красоты?..
- Ага, заметила? - засмеялся Гарри, ласково обняв меня за плечи. - А теперь смотри, что будет…
Достав из пакета батон, он принялся крошить его и бросать кусочки вниз, в самую гущу возбужденно крякающей стаи.
