Тут произошло нечто страшное. Альбинос, все это время предпочитавший держаться особняком - как мнилось мне по незнанию, из-за вполне естественного снобизма, - не выдержал искушения и, суетливо и неловко переваливаясь, сошел с насиженной льдины, чтобы подобраться поближе к кормушке; но, стоило ему чуть приблизиться к стае, как он получил от первой же встретившейся утки удар клювом. Бедняга ретировался и попытался подплыть с другой стороны - увы, с тем же результатом. Так он плавал и плавал вокруг, осторожничая и не решаясь вступить в драку; наконец, видно, голод взял верх над робостью - и он стрелой кинулся к упавшему неподалеку куску… В тот же миг своды моста огласились пронзительными криками и темная речная вода, казалось, закипела: разозленные утки с остервенением набросились на незваного гостя, гоня его прочь; полетели пух и перья; несчастный, забыв о хлебе насущном, пустился наутек, - но какой-то особо ретивый селезень - очевидно, вожак, - все никак не мог успокоиться - и, снова и снова налетая на альбиноса тараном, вопил, как в истерике; только отогнав наглеца на добрый десяток метров, он опомнился, отряхнулся и, вновь приняв вид спокойного достоинства, вернулся к своим собратьям, уже забывшим о досадном инциденте и жадно хватавшим невесть откуда падавшую на них небесную манну…
Я закричала от досады, пытаясь вырвать у Гарри батон, - но брат не давался, прятал руки за спину и, задыхаясь от хохота, объяснял мне, что, дескать, подлый поступок птиц вызван вовсе не их дурным характером или завистью к чужой красоте: это всего-навсего инстинкт, закон природной необходимости - ибо вызывающий вид альбиноса подвергает риску всю стаю, привлекая внимание гипотетических врагов - охотников, хищников, а то и просто бомжей, для которых утятинка - подчас единственная возможность выжить в зимний сезон; вот почему птицы инстинктивно стараются не подпускать к себе «инакомыслящих», помогая им как можно скорее отправиться на тот свет…
Всхлипывая, я, наконец, вырвала хлеб из рук ослабевшего от смеха брата - и, отломив кусок поувесистее, бросила туда, где прикорнул на льдине нахохлившийся, порядком потрепанный альбинос: - Ну, ну же, давай! Хватай!.. - Тщетные усилия! Утки были начеку, и вместо желанной пищи бедолага получил еще несколько увесистых ударов клювами; эта последняя попытка доконала его окончательно - и он, повидимому смирившись со своей несчастной судьбой, притворился спящим, от безысходности засунув голову под крыло.
- Дни его сочтены, - равнодушно произнес Гарри, бросая в грязную воду остатки батона. - Сутки, максимум трое - и конец.
-----
V
1
Может, мы с Гарри внешне и непохожи - так, во всяком случае, утверждают наши общие знакомые, - а все-таки брат есть брат: в том, что мы с ним засинхронились всерьез и надолго, я лишний раз убедилась после одного случая - и печального и забавного одновременно, - произошедшего ровнехонько спустя три дня после моего великолепного разрыва с «гадом Владом», профессором Калмыковым тож.
Был уже вечер и наше семейство, кто как любил и умел, предавалось тихому послеужинному отдыху, - когда в прихожей вдруг раздался звонок; после недолгого шебуршения за дверью гостиной папа, стыдливо прикрывая свои широкие цветастые «семейки» свежим номером Elle, испуганным шепотком сообщил, что меня спрашивает «какая-то странная девушка». Что за девушка? Но папа опасливо прошептал, что имени ее не расслышал - его заглушили душившие гостью истерические рыдания. Делать нечего - пришлось оторваться от компьютера, по чьему экрану как раз в этот миг запрыгали веселые гусеницы карточных колод, и выйти к загадочной визитерше.
В прихожей было пусто - очевидно, отец не рискнул пригласить чересчур эмоциональную гостью войти! - но дверь на лестницу оказалась чуть приоткрытой, и оттуда и впрямь доносились сдавленные всхлипывания. Кто бы это мог быть?.. Я осторожно выглянула в щелку… и, прежде чем успела в испуге захлопнуть дверь, нечто похожее на только-только вылупившегося, еще необсохшего, мокрого, долгоногого, красноглазого страусенка с воем вскочило с грязных ступеней и кинулось мне на шею!.. Несколько секунд я в растерянности обнимала гостью, лихорадочно пытаясь сообразить, кем же она может нам приходиться, - и лишь после того, как «страусенок», чье лицо было безбожно выпачкано ярко-синими подтеками, отпрянул, чтобы с шумом высморкаться в тонкий бумажный платочек, я с изумлением смогла вычленить в его облике мелкие, но говорящие детали: трогательную шейку-стебелек, на которой так ловко сидит маленькая, плохо ощипанная, вся в каких-то струпьях головка… пушистое синтетическое боа… длинные, худые ноги в яркокрасных колготках, торчащие из-под короткого желтого манто… Господи! Да может ли это быть?! Анна!
