Я была оскорблена не только как женщина, но и как психолог. Вот так-так! А мне-то казалось - мы скорым ходом идем на поправку! К брату понемногу возвращался его веселый, легкий нрав; зловещий тик все реже овладевал его лицом, вновь обретшим сходство с гипсовой маской; ушли в прошлое и внезапные вспышки бешенства… и лишь однажды, в разгаре весьма интересного эндшпиля, Гарри, игравший черными, задумчиво взял королем белую пешку - и в его мозгу коротнула, замкнувшись, электрическая цепь ассоциаций: диким взглядом окинув зажатые в изящных пальцах фигуры, он вдруг грубо стиснул их в кулаке… да как хряснет им по дивану! - разделявшая нас шахматная доска аж подпрыгнула на добрый сантиметр, а несколько фигур, попадав на пол, с негромким рокотанием укатились под диван, откуда мне же и пришлось потом их доставать, неловко ползая на карачках и пачкая брюки. Но это было уже так - остатки прежней роскоши… И тут вдруг - н
- Уж не думаешь ли ты, милый Гарричка, что я стану жертвовать своими недозрелыми прелестями ради твоих скользких финансовых махинаций?!
Сказала так и сама испугалась - то был первый раз, что я решилась так открыто нарушить негласное табу; я даже зажмурилась, уверенная, что братнина гипсовая маска уже вовсю жарит зажигательную тарантеллу. Но, осторожно приоткрыв один глаз, увидела: Гарри не только не разгневан - очевидно, мои язвительные интонации ни о чем не напомнили ему, - но даже ни капельки не смущен. Рассмеявшись, он пояснил, что, дескать, осветил мне лишь одну сторону дела - негативную; а есть и другая, позитивная…
- Какая еще «позитивная»? - равнодушно спросила я. Странно: только что я жмурилась в ужасе - как бы он чего не заметил! - а теперь мне вдруг захотелось плакать, именно потому, что он ничего не заметил. Только сейчас, в этот миг, я осознала то, что так долго не хотела осознавать: в последнее время Гарри играл в моей жизни странную роль, о которой и не догадывался, а, если б догадался - пришел бы в ярость.
Как ни любила я названого брата, но искала его общества, утешения - не из-за него самого. «Близкий человек», «развеяться» - все это ерунда... Он знал Влада, ненавидел его с такой же силой, как я любила - и силой этой ненависти как бы нес Влада в себе. Каким-то парадоксальным образом он заменял мне его. Пока он был рядом со мной, и Влад был рядом, и я всегда подсознательно это чувствовала - как бы не притворялась перед собой, что давно обо всем забыла и утешилась.
И вот оказалось, что сам Гарри уже ничего не помнит, уже начисто выветрил из себя профессора, снова стал для меня названым братом, другом и только, - и мне больше не удается отыскать в нем отражения собственных страстей… Мной вдруг овладела такая печаль, что я перестала даже злиться на него - и почти с интересом слушала, как он весело поясняет, что, мол, этот его Славка может стать для меня, несчастной одинокой аутистки, спасением. Да-да, он, Гарри, долго думал и пришел к выводу, что мы просто созданы друг для друга. Дело в том, что весьма характерная (если не сказать
- Ты же у нас - не совсем обычная девушка, - с двусмысленной улыбкой пояснил брат. - Мой дружок - это как раз то, что тебе нужно. Уж его-то ты никогда ни с кем не перепутаешь…
- Почему? - спросила я - теперь уже с искренним любопытством.
- Все тебе расскажи. Нет, милая, эти дела невозможны без интриги, поверь моему опыту. Увидишь - сама поймешь. А пока пофантазируй, помучайся в ожидании. Так будет лучше для вас обоих…
Он осторожно взял мою руку и поднес к губам; больше мне ничего не удалось от него добиться. Когда Гарри хотел быть загадочным - а он хотел быть таким почти всегда, и это прекрасно ему удавалось, не исключая даже экстремальных моментов, подобных недавнему, когда он, отглаживая стрелку на брюках, уронил себе на ногу раскаленный утюг, но не уронил при этом достоинства, окаменев побелевшим лицом в гордой гримасе возвышенного страдания, - выуживать из него какую-либо информацию было бессмысленно. Как ни пыталась я в тот вечер узнать еще что-нибудь о заманчивых свойствах моего потенциального любовника, Гарри знай себе отмалчивался да коварно ухмылялся.
