Но сладкий яд соблазна уже проник в мою душу. До сей поры мне не приходило в голову, что клин клином вышибают, - и что, возможно, лучший способ избавиться от мучительных дум о Владе - это подыскать ему замену. А теперь мне стало казаться, что только в этом мое спасение, что одно только это и может вернуть мне душевный покой - и что сделать это надо как можно быстрее, пока Влад еще не окончательно в меня врос… Итак, я все чаще грезила о таинственном незнакомце, по словам Гарри, предназначенном мне самой судьбой, - и, признаться, мечты эти захватывали, тем более что Гарри делал все, чтобы разжечь во мне огонек любопытства. С присущей ему утонченностью он дразнил меня, преподнося мне свои замыслы в форме игривых намеков, а то и пышных, ярких, одурманивающих тяжелым сладким ароматом восточных аллегорий - порой чересчур изощренных для того, чтобы я могла уловить их суть без дополнительных комментариев.
Однажды, когда я особенно настойчиво пристала к нему с просьбами открыть мне тайну Славки Семиведерникова, он, пожав плечами, велел мне собираться на прогулку. Недалеко от Гарриного дома была заброшенная игровая площадка, где в пору нашего детства стояли качели, карусель, песочница и еще многое, многое; ныне от всей этой роскоши остался лишь так называемый «лабиринт» - невысокое сооружение, сваренное из толстых алюминиевых труб. Местечко это, давно покинутое детьми всех возрастов, привлекало меня именно своей уединенностью: с одной стороны его огораживают колючие заросли акации, с трех других - толстый полусгнивший вековой дуб, грязно-белая стена трансформаторной будки и, наконец, высокий забор примыкающего к площадке стадиона, чья металлическая сетка полна прорех. Сквозь одну из них мы и проникли в этот темный, мрачный уголок. Еще минут пятнадцать Гарри, ловко, словно петушок на насесте, примостившись на перекрестье труб и прихлебывая из горлышка «Хеннесси», свысока - не только в буквальном, но и переносном смысле - взирал на то, как я хожу по закоулочкам «лабиринта» - туда-сюда, туда-сюда, - пока, наконец, я, вконец устав и замерзнув, не поинтересовалась:
- Что ты, собственно, хотел этим сказать, Гарри?
Во мраке мне не было видно лица брата - лишь темный силуэт, - но в его бархатно-вкрадчивом голосе отчетливо послышалась снисходительная усмешка:
- Я хотел сказать лишь то, - заговорил он в такт неспешным покачиваниям своей стройной, обутый в модный ботинок ноги, - что тебе недолго осталось блуждать в лабиринте эротических фантазий…
Эта фраза была сказана обычным для Гарри высокопарным тоном, и на миг меня охватило острое желание сдернуть его за ногу с импровизированного пъьедестала. Впрочем, в каком-то смысле все и впрямь было очень романтично, таинственно и интригующе.
В другой раз он долго, пристально всматривался в недра своего хрустального шара - гнусненько ухмыляясь и щуря левый глаз с таким лукаво-непристойным видом, точно подглядывал в замочную скважину чьей-то спальни; но, когда я, не выдержав, в сердцах поинтересовалась - что же, мол, там такого занятного показывают? - он с наигранным пафосом и дрожью в голосе ответил, что видит меня у алтаря в подвенечном платье. Какого цвета платье? Гарри рассердился: белого, конечно же, белого. Какого же еще?! Он решил, что я так проверяю его, «просвечиваю», «зондирую»… А я и впрямь проверяла, но вовсе не то, что он думал - не истинность его пророческого дара (что тут проверять - я и так нисколько не сомневалась, что у брата он начисто отсутствует); вот уже много дней куда более серьезный вопрос не давал мне покоя:
