— Сам не знаю. Испугался чего-то так, что даже заячий пот выступил, — ему было немного неловко, и, чтобы скрыть свою неловкость, дядька Илько принялся сворачивать цигарку.
— Самосада отведать хочешь?
— Нет, благодарю, я уже бросил курить.
— Это почему же? Разве студентам возбраняется?
— Не возбраняется, только удовольствия от этого не испытываю. Вот и бросил.
На самом же деле он бросил курить из-за Галинки Жупанской. С ее стороны это вовсе не было девичьим капризом. Нет. Было это прошлой осенью, когда Галинка ездила со всеми в Сбоково.
На другой день после убийства секретаря сельсовета Владимир тянул цигарку за цигаркой. «А я почему-то считала, что вы не курите, Володя. Курение вам даже не к лицу», — сказала тогда Жупанская. «Выходит, она думает обо мне», — обрадовался он и немедленно затоптал папиросу ногой. С того дня перестал курить. Теперь и папиросы, и самокрутки вызывали у него отвращение.
Дядька Илько пустил коня рысью. Морозный воздух резкой волной ударил в лицо. Владимир закашлялся. До села было совсем близко. Вон на холме виднеются силуэты деревьев, за ними дорога спускается в долину к колодцу, за которым начинается село. Еще с детства Владимир любил толстенные, в два-три обхвата, буки, любил взобраться на верхушку. Далеко-далеко видно с этих буков. А к колодцу подходить боялся. Когда-то давным-давно, еще во времена крепостничества, в этом колодце утопилась сельская красавица Ксеня, спасаясь от посягательств барчука на ее честь. Ходили легенды, что ночью из колодца доносятся отчаянные всхлипывания, поэтому колодец время от времени крестили.
— Ты спрашиваешь, как шполянцы живут? А вот так — за прошлый год по восемь рублей получили да по четыре килограмма хлеба на трудодень. Да, кроме того, овощи, сено, солому. Хорошо живут. Я бы тоже хотел так жить. И это, считай, после такой войны, после таких разрушений!
Зашел я к одному колхознику, разговорились. Вышло, что он тоже таким «мудрым» был, как и я, — последним в селе в колхоз заявление подал. Остап Решетко пишется.
Очень порядочный человек и, видно, добрую голову на плечах носит. «Ну, а нынче вам каково?» — спрашиваю его. Он подумал, подумал и ответил: «Колхоз, — говорит, — вещь хорошая, лишь бы только люди были бы дружными, да председатель хозяйственным». У них один и тот же председатель с самого начала коллективизации. Сообразительный человек — люди его уважают, а он о людях заботится. Вот у них и дела хорошо идут. Колхозники не хаты строят, а настоящие хоромы.
Подгорный умолк. Владимир был поражен: таким разговорчивым он дядьку Илька еще не знал. Неужели это экскурсия так повлияла на его поведение?
Подъехали к букам. Владимир поднял голову, молча поздоровался со столетними великанами. Ему хотелось даже снять шапку, пожелать им «доброго здоровья»!
Конь, почуяв приближение к дому, понесся с горы галопом, даже громко заржал. Залаяли собаки. Маленькие огоньки из окон словно приветствовали Владимира. Странное чувство! Впервые охватило оно его после возвращения с войны. Владимир не был дома целый год. Да еще какой год! За год на войне он узнал жизнь и людей больше, чем за все восемнадцать предыдущих лет. До самой смерти не забыть ему широкоплечего Ваню Мажаева из-под Калинина, который спас ему, Владимиру, жизнь во время форсирования Дуная и погиб от руки бандеровца в июне сорок пятого года, когда возвращался домой.
Владимир каждый раз, вспоминая о фронтовом друге, испытывал угрызения совести.
Подгорный повернул коня в переулок, где жили Пилипчуки.
— Хочу тебя привезти, как пана, чтобы на магарыч от матери получить. Или как ты считаешь? — шутил дядька Илько, хотя никогда раньше Владимир не замечал за ним таких способностей.
— Паны уже отошли в историю, — ответил студент, прислушиваясь к гомону в центре села.
— Это радио, — объяснил дядька.
— Уже провели? — обрадовался Владимир.
— Все Никифор старается. Молодцеватый парень! Работа у него колесом вертится. Иногда в клубе такую комедию покажет, будто в театре. Теперь Никифор — первый парубок на селе... Н-но, Гнедой, к чужим разговорам не прислушивайся! Делай свое конячье дело да об овсе думай.
Владимир улыбнулся.
— А все-таки вы зря коня гоните, я бы и так дошел.
Дядька Илько щелкнул кнутом.
— У меня наказ от твоего отца: как только вернусь, так и рапорт отдать должен, в какой именно вагон женщин посадил. А ты ведь знаешь, твой отец не любит, когда забывают о его наказах.
Наконец родительский дом. Владимир, не дожидаясь, пока Подгорный остановит коня, соскочил с саней. Быстро взбежал на крыльцо, постучал в дверь. Вскоре в сенях раздался скрип.
— Кто там?
У Владимира защекотало в груди.
— Я, мама!
Дверь быстро открылась, и две руки обвились вокруг шеи сына.
— Почему же это ты на ночь глядя да в дорогу отправляешься, сынок?! — тревожно и радостно спросила мать. Ей было страшно даже подумать, что с ее единственным сыном могла приключиться какая-нибудь беда.
