— Мы с ним вдвоем ехали, Ульяна, — вмешался в разговор дядька Илько, входя на подворье. — Да и не с пустыми руками. — И будто в подтверждение словам, перебросил с плеча на плечо свое ружье.
Мать вздохнула, покачала головой. Еще раз взглянула на сына, улыбнулась, словно извиняясь за свои неуместные материнские тревоги, стиснула щеки Владимира теплыми шершавыми руками, несколько раз поцеловала сына в лоб, губы.
Дядька Илько кашлянул. Мать опомнилась:
— Ой, что же это я такая невнимательная! Входите, прошу, в хату. Очень вам благодарна, Илько, что вы мне такую радость привезли. Очень прошу в хату.
Подгорный не торопился. Тогда мать спустилась с крыльца, схватила его за рукав.
— Да вы меня, Ульяна, не тащите, будто козла старого, я к чарке и без принуждения пойду, — шутил дядька Илько. — А Михаил Тихонович дома?
Ульяна покачала головой,
— Все еще где-то бегает. А вы заходите, Илько, а тем временем и Михайло прибежит.
Подгорный открыл ворота, въехал на подворье, привязал коня, бросил ему охапку сена и только после этого вошел в дом. Ему и впрямь хотелось выпить с мороза рюмку-другую. Да и со старшим Пилипчуком нужно было встретиться, кое-что сказать.
К дядьке Ильку подошел Владимир, помог снять кожух. Вскоре прибежал и Михаил Тихонович, устало опустился на стул. Некоторое время сидел молча и, наверное, никого не видел, ничего не замечал.
— Добрый вечер, отец! — поздоровался с ним Владимир.
Михаил Тихонович виновато вскочил со стула, обнял сына, украдкой вытер слезу. Никто этого не заметил, Михаил Тихонович быстро успокоился, поставил на стол графинчик с водкой.
— Отвез? — спросил он Подгорного.
— Ну да!
— И в вагон посадил?
— Обязательно! В седьмой купейный, будто пани поехали.
Михаил Тихонович пошевелил желваками, а когда сын вышел к матери на кухню, приглушенно спросил:
— И ничего подозрительного не заметил? Никого из лесовиков не повстречал на дороге?
Подгорный наклонил голову: возле железной дороги он столкнулся с Гайдуком. Тот стоял с каким-то незнакомым человеком и, похоже, тоже ждал поезда. Увидев колхозников, что-то сказал этому незнакомому человеку, и оба они куда-то скрылись. Сначала он, Илько, не обратил на это внимания, а вот когда по дороге домой хорошенько над всем поразмыслил, в сердце закралось сначала сомнение, а потом и подозрение. Но нужно ли обо всем этом рассказывать председателю колхоза? Да еще и в такую приятную для него минуту.
— А разве что-нибудь случилось?
— Может, и случилось, — неопределенно ответил Михаил Тихонович, наливая еще по одной рюмке. — Ну, за здоровье и за счастье, Илько!
Дорога, а еще более волнение от встречи с родителями, разговоры о всяких семейных делах изрядно утомили Владимира. Лег спать где-то в полночь.
В хате тихо, уютно. Проснувшись, Владимир некоторое время молча лежал, прислушивался. Тихо тикают ходики. Полгода назад вот здесь ночевала Галинка. Они с Ниной спали на этой самой кровати. Интересно, о чем они тогда думали? Ведь это была страшная ночь!
Сквозь закрытые ставни пробивался яркий дневной свет. Было такое впечатление, что это сыплется белый песок. В дымоходе еле слышно завывал ветер.
Владимир встал, посмотрел на ходики. Стрелки показывали без двадцати одиннадцать.
«Вот это поспал!» — подумал юноша, одеваясь.
Тихо открылась дверь, на пороге показалась мать.
— Проснулся?
— Ну и выспался, — вяло произнес сын, — вдоволь!
— Вот и хорошо, запасайся здоровьем, — любуясь сыном, говорила мать. — А я уже пирогов[14] наварила. Тех, которые сами в рот просятся. — Шагнула к сыну, встала с ним рядом. Владимир очень похож на мать. Особенно это было заметно сейчас. Такие же темно-голубые глаза, длинные темные ресницы, такой же, как и у матери, продолговатый, с горбинкой нос.
— Пироги — это хорошо. Эй, держитесь, пироги, коль идут на вас враги! — пошутил сын.
Мать слегка похлопала его по плечам. На ее лице солнцем светится радость.
— Так ты же не мешкай, сынок, — попросила она.
— Я, мама, по-солдатски — раз-два, и готово!
Мать вышла. Владимир поработал со ржавой пудовой гирей, которая стояла под его кроватью еще со школьных лет, а после этого подошел к маленькому зеркальцу, пригладил рукой чуб, пошел умываться.
В просторной комнате, служившей Пилипчукам кухней и столовой, пахло разными яствами. На столе, который стоял напротив входной двери, — горка румяных вареников.
— Вот я тебе тепленькой для умывания налью, — засуетилась мать. Схватила с плиты алюминиевую кастрюлю, налила из нее в таз воды. — Умывайся, сынок.
Через десять — пятнадцать минут Владимир стоял умытый, причесанный, в новенькой шелковой сорочке. От его гибкой фигуры дышало силой, здоровьем.
— Поешь, пока горяченькие, — приглашала мать.
Владимир колебался — после сна не было еще аппетита. Он подошел к столу, чтобы съесть один-другой вареник для приличия.
— Вот и сметана свеженькая, — ворковала мать, наливая из кувшинчика сметану.
— А как там наши девчата поживают? — спросил сын, когда четвертый или пятый вареник исчез у него во рту.
