— Парад парадом, а в долговечность большевизма я не верю. И, конечно, не потому, что моя мать была баронессой, Леопольд... А ты, Станислав, веришь? — наклонился Сабицкий к профессору.
Верит ли он в долговечность Советской власти? Наверное, верит. Ведь эта власть существует не по воле отдельных лиц — она существует в силу исторических обстоятельств, может, даже общественных законов. Разве люди, которые сейчас идут по Центральной улице, недовольны властью?
— Я не знаю, что будет в случае новой войны, — начал Тын, — но разгром гитлеризма доказал...
— Гитлер был дурак, — прервал его Сабицкий. — А ты слыхал, что передает радио?
— Какое радио? — с неизменной степенностью переспросил Тын.
Глаза Сабицкого стали совсем маленькими, сквозь щелочки век еле-еле пробиваются лукавые огоньки.
— Конечно, не московское, — почти прошипел он. — Передают, что из западных областей Украины большевики вывозят десятки тысяч невинных людей. Вывозят только потому, что в случае каких-нибудь осложнений они могут взяться за оружие, установить свой строй...
Станислав Владимирович поморщился: он всегда недолюбливал Сабицкого за его длинный язык.
— Вы со мной не согласны?
— Вывозят бандеровцев, которые прибегают к террору, творят страшные зверства! — почему-то повысил голос Тын. — Мы уже, слава богу, видели восемнадцатый год...
Жупанский в знак согласия закивал. Конечно, разговоры о «самостийности» Западной Украины — безответственная злостная болтовня. Существовать без великой Украины... Да и без России... Нет, нет, это все зловредные выдумки.
Сабицкий не сдавался.
— Ты ведь, Станислав, знаешь, — настаивал он, — проводить исторические параллели — бессмысленное дело. Ничто в мире не повторяется с точностью. Был Александр Македонский, был Наполеон, и хотя сотни авантюристов стремились стать наполеонами, ни одному из них не удалось... В восемнадцатом году самостийность Западной Украины лопнула как мыльный пузырь, но это еще не значит, что мы не можем сегодня об этом говорить.
Тын вдруг высвободил от Сабицкого руку, вспыхнул:
— А от имени кого ты можешь говорить? Кто тебя уполномочил? И потом, нечего запутывать факты. Западноукраинская народная республика была не просто нашим галицким самостийництвом. Наверняка ее крестные отцы думали и всю Украину присоединить к этой республике и папе на блюдечке преподнести. Наверняка Петлюре по своим масонским каналам приказ отдали! А до этого другой масон — Маркотун мутил воду! Это все они!..
Голос Тына звучал так громко, что прохожие стали оглядываться.
— Тс-с-с! — поднял вверх обе руки Сабицкий. — Разве нельзя немного тише... Говорить о таких вещах!..
— Хватит вам! — вмешался в спор Жупанский. — Такие разговоры никому не нужны. Прошу вас.
Все трое молча пересекли парк, поднялись на гору. Вот сейчас Сабицкий свернет налево. Станислав Владимирович думал, что на этом разговор между Тыном и Ярославом Филаретовичем закончится или в крайнем случае прервется до следующей встречи. Однако, прощаясь, Сабицкий не забыл еще раз выпустить жало:
— Когда друзья бранятся, черти радуются...
Тын промолчал, холодно, с пренебрежительным видом поклонился. Сабицкий с надеждой посмотрел на Жупанского, желая, видимо, заручиться поддержкой. Но Станислав Владимирович был непроницаем.
После обеда Жупанский взял с полки книгу, прилег на диван. В ушах не переставали звучать марши. Чтобы немного забыться, раскрыл старенький томик Шопенгауэра.
«Мудрец, который хотел всех людей научить счастью, — с иронией подумал Станислав Владимирович, раскрывая книгу. — Разве этому можно научить, когда в каждой жизни возникают миллионы неожиданностей, сложных переплетений?..»
Томик был испещрен пометками. Десятки раз читал и перечитывал, но научился ли чему-нибудь, извлек ли из его философии какую-нибудь пользу?
«Мир, в котором живет человек, зависит прежде всего от того, как его данный человек понимает, следовательно, от особенностей его мозга: согласно с последним, мир может быть то бедным, скучным и вульгарным, то, наоборот, богатым, полным любопытства и величия», — читал Станислав Владимирович шопенгауэровские афоризмы, а сам думал: так ли обстоит все на самом деле?
В том, что люди на одно и то же явление, на одну и ту же вещь могут смотреть по-разному, с этим он согласен. Разве, например, сегодняшняя демонстрация не подтвердила это? Сабицкий смотрел на нее с иронией, со скрытой враждебностью, Тын, кажется, с восторгом.
«А я? — спросил себя профессор, закрывая глаза. — Как я смотрю на эту счастливую человеческую лавину? Разве не радовалась Калинка?.. Разве мне не было приятно видеть ее среди людского моря? А Сабицкий злой человек. Ему ничем не угодишь. У него свое на уме».
Прав ли Шопенгауэр, утверждая, что мир зависит от человеческого восприятия? Разве этот коричневый старый книжный шкаф перестанет быть коричневым, если кому-то он вдруг покажется черным? Конечно, смотреть на него можно разными глазами, по-разному воспринимать его признаки, однако от этого шкаф не изменит своего качества.
