«Раз, два, три, — начал считать шаги профессор, ища успокоения. — Надо больше бывать на людях, — думал он, двигаясь по комнате. — Внимательно прислушиваться к разговорам простых людей. Разве не было мне приятно сегодня на манифестации?.. Так, может, и сейчас пойти, например, в парк? Уж лучше блуждать по аллеям парка, чем в лабиринтах темных, тяжелых мыслей...»
Подошел к телефону, набрал номер.
— Это я — Жупанский, — заговорил тихо в трубку, стараясь не выдавать своего волнения. — А что, если нам, Леопольд, пройтись? Не возражаешь?..
Вышел в коридор, начал торопливо одеваться. Из комнаты выглянула Галинка.
— Ты куда-то собрался, папа?
— Пойдем с Тыном на прогулку, — ответил отец сдержанно. — А какие у тебя намерения?
Галина быстро подбежала к нему.
— Я хочу пригласить подруг... Понимаешь, мы немножечко потанцуем, потом пойдем в университет на вечер... Может, ты тоже пойдешь?
На студенческий вечер? Нет, сегодня с него довольно впечатлений.
— В другой раз, Калинка. У меня от музыки и гомона вот такая голова, — и он описал руками большой круг. — Я еще никогда в жизни не был на таких многолюдных праздниках.
Дочь проводила его до лестницы, пожелала приятной прогулки» Станислав Владимирович спустился на первый этаж, где его уже ждал Тын.
— Не сидится?
— А разве праздник для того только, чтобы сидеть дома? — в свою очередь спросил профессор.
...На центральной аллее университетского парка сегодня было более многолюдно, чем всегда. Выбрали самую тихую аллею, сели на скамью. Через некоторое время к ним подошел Духний. Долго тряс Жупанскому и Тыну руки, желал здоровья, радости.
— Я вот хожу по парку и думаю: как жаль, что до этих времен не дожил наш Франко, чтобы увидеть воплощенные свои мечты... А мог бы дожить... Помнится, шли мы с ним в один из вечеров в библиотеку, а Франко и говорит: «Не верю, чтобы душу народа вечно пересекала граница. Верю, рано или поздно воссоединятся разрозненные половинки, и тогда в наш край придут счастье и свобода».
Академик Духний посматривал то на Жупанского, то на Тына.
«Пожалуй, он прав», — взволнованно подумал Жупанский.
— Или вы не согласны? — допытывался Духний, переступая с ноги на ногу, покачиваясь.
— Здесь двух мнений быть не может! — коротко ответил Тын.
Станислав Владимирович в знак согласия лишь кивнул и улыбнулся.
Ночью выпал снег. Пушистым белым ковром застлал он город. Снежинки покрыли деревья толстой чешуей, отчего ветви стали похожими на лохматые лапы белых турманов. Под тяжестью снега и наледи обвисли электрические и телефонные провода...
Галинка Жупанская, выйдя из дому, в первую минуту не могла даже раскрыть глаз — таким ослепительным был снег. Потом глаза привыкли, и девушка остановилась, пораженная очаровательной красотой утра. Потерла рукавичкой лицо, и оно стало похожим на созревшую калину.
На улице столкнулась с дворником Степаном. Глуховатый дядька яростно размахивал лопатой, счищая с тротуара толстый слой снега. Дворник не поздоровался с девушкой, не поклонился до пояса, как это делал всегда при встрече. Кажется, не заметил ее. Кроме Степана, поблизости не было никого, а Галинка испытывала такую радость, что не могла ее сдерживать в себе.
— Добрый день, дядя!
Дядька Степан перестал размахивать лопатой, снял шапку.
— Какое чудесное утро. Сколько снега!
— А? — переспросил дворник, прислушиваясь к ее словам.
— Чудесное сегодня утро, говорю, — повторила Жупанская. — Смотрите, какой снег! Я так люблю снег!
Плечистый Степан сердито взглянул из-под припорошенных белой пыльцой бровей.
— А?
— Смотрите, какой снег, говорю!
— А-а-а! — повторил дядька Степан. — У меня от него руки болят. — Дворник сплюнул и отошел в сторону.
Девушка повела глазами, постояла немного, словно чему-то удивляясь, и неторопливо побрела по засыпанному тротуару. Экзамен должен был начаться в десять, сейчас было лишь четверть девятого. Шла и радовалась утру. На душе — покой, будто возвратилось беззаботное детство.
Вспомнила, как она долго ходила по комнате после памятной беседы с отцом о статье Линчука. Потом вошла Олена, спросила, почему не спит. Она заплакала, рассказала старушке о своих терзаниях, о своем решении не выходить замуж за Николая Ивановича. Думала, Олена укоризненно покачает головой, пожурит за легкомысленность. А она вместо этого приласкала ее, засияла от улыбки.
— Чего ты? — всполошилась тогда она. Неожиданная радость старушки не на шутку испугала ее. Казалось, что Олена неверно поняла смысл ее слов.
— За тебя радуюсь, — ответила старушка. — Николай Иванович, дай бог ему здоровья, человек хороший, степенный, рассудительный, но счастливой ты с ним не будешь. Так мне подсказывает сердце.
— Но почему? — еще больше удивилась она.
— Как тебе сказать... Больно уж вы непохожие. Любит он тебя, конечно, искренне, но по-своему любит. Для него сначала книжки будут, а потом ты. Увяла бы ты с ним преждевременно. Да и ему жена другая нужна — заботливая, нетребовательная. А ты у нас — цветок. — Олена улыбнулась. — Вот потому и радуюсь.
