Диму, к счастью, я на этой неделе не встречаю. Вроде бы мы все решили, но я на всякий случай избегаю мелькать на переменах во вторник – единственный день, когда он работает. Пока единственный. Скоро он будет появляться чаще, надеюсь, все же тема наших отношений с ним исчерпана.
С пары Гордеева я почти убегаю, успев поймать на прощание насмешливый взгляд. Нет, ему реально смешно? Спускаюсь по боковой лестнице вниз и в конце коридора слышу, как меня зовут.
Обернувшись, вижу отца и торможу. За эту неделю я ни разу о нем не вспомнила. Ну за исключением того случая с дипломом Гордеева. Некрасиво, конечно. Впрочем, он и сам не звонил.
– Привет, – улыбаюсь, – я на работу бегу.
– Да, да, конечно, – кивает он. – Хотел тебе позвонить, но вот увидел как раз… Может, поужинаем вместе? Сходим на выставку, к нам привезли интересную инсталляцию.
Первое побуждение ответить «нет» я давлю. Все же это будет звучать некрасиво. Пока думаю, как вежливее отказаться, отец все решает за меня.
– Давай я заеду за тобой после работы, хорошо?
Не нахожу аргументов против, кроме разве что у меня другие планы. Но блин, действительно некрасиво. Он старается, как может, я не стараюсь никак. Киваю, натягивая улыбку.
– Хорошо.
Ну выдержу я без Гордеева еще три часа после работы, не могу же быть настолько зависимой?
Уже на работе пишу Роме, что у меня образовалась встреча с отцом, и что напишу, как освобожусь. Он отвечает коротким «ок», и я не знаю, может, он вообще решит не приезжать сегодня? А завтра выходной… Мы можем не увидеться до понедельника. Перспектива кажется мне ужасной. Пару минут сижу над открытым окном сообщений и думаю, написать или нет. Но в итоге убираю телефон.
Как так вышло, что всего за неделю я стала настолько зависимой от этого мужчины? Это неправильно. Так не должно быть. В конце концов, у каждого из нас есть своя жизнь, которой надо уделять внимание. У Романа еще дочь есть.
– Как у вас с Мариной? – спрашиваю, когда Глеб выглядывает из мастерской.
– Нормально, – отвечает он коротко, беря печеньку.
– Ты не выглядишь довольным, – замечаю ему, он неопределенно пожимает плечами. Я напрягаюсь. – Что-то не так?
– Да вроде все нормально, – он вздыхает и усаживается на край стола рядом со мной. – Просто она… Немного странная.
– Что это значит?
– Ну вот сначала сама к нам липла, все время приходила, писала. И когда мы стали мутить, такая была радостная. А сейчас как будто отстранилась.
– А как далеко у вас зашло?
– Да какое там далеко, – морщится Глеб. – гуляем, ходим в кино, ну целуемся, пообжимались пару раз…
– Ты на интиме не настаивал? – я вспоминаю рассказ Гордеева. Вдруг Глеб испугал девушку своей настойчивостью?
– Нет. Она намекнула, что у нее никого не было, я обещал не торопиться. Думаешь, она из-за этого такая напряжённая?
– Может быть. Знаешь, для девушки это всегда ответственный шаг, серьезный. Может, она думает об этом и волнуется. Потому и отстранилась.
Глеб задумчиво смотрит в стену.
– Может, и так. Стоит с ней поговорить?
– Нет. Но дай понять, что для тебя это важно и что ты готов ждать. Для тебя это ведь важно? – смотрю с подозрением. Глеб усмехается.
– Походу да, – говорит все же, – раз я тут даже консультацию беру от специалиста по невинности.
Показываю ему язык. Знал бы ты, Глеб, насколько я уже не специалист на эту тему. И сколько нового я узнала за прошедшую неделю…
Но за Глеба я даже рада. На самом деле он хороший, и Марине повезет, если у них сложится. Знать бы ещё, что там у нее с чувствами. Вряд ли она будет со мной делиться, конечно. Может, спросить Гордеева? Нет, такие разговоры он с ней не будет вести. С другой стороны, они взрослые люди, сами разберутся. Чего я в самом деле озаботилась?
Выставка оказывается интересной, не жалею, что пошла. Отец легко и с удовольствием поддерживает разговор об искусстве, мы неплохо общаемся, после сидим в кафе. Я пью чай с пирожным, слушая забавную историю из отцовской практики. Не знаю, наверное, воцарившаяся лёгкость так влияет, потому я решаюсь спросить:
– А ты Достоевского любишь?
– Конечно, – он даже удивляется. – Как его можно не любить?
– А в бога веришь?
Отец вздергивает в удивлении брови.
– А почему ты спрашиваешь?
– Ну… у Достоевского ведь библейская тема и тема бога идёт красной нитью сквозь все книги.
– А, ты в этом плане. Да, конечно, Достоевский умеет очень тонко, даже болезненно остро вплести в книгу божественное, – он начинает вещать на эту тему, а я задумчиво хмурюсь.
Совершенно точно, что Роман сказал мне неправду. Тройку он получил вовсе не потому, что отец не любит Достоевского, любит ещё как, вон рассказывает с каким воодушевлением. И бог тут тоже ни при чем.
Но тогда почему отец в бытность свою преподавателем литературы поставил Роману тройку? И почему лицо Романа было таким задумчивым, когда он узнал, что мой отец именно Андропов?
Что связывает их? Точнее, что встало между ними в свое время и почему Роман об этом молчит?
