Но ведь будет еще не только больно. Будет еще хорошо, когда мы будем вместе, рядом, когда будем любить друг друга, будем спать, обнявшись, в моей постели, готовить, разговаривать обо всем на свете. И если будет больно – так пусть оно будет за то, что все это случится между нами.
– Я готова, – выдыхаю, поднимая на него глаза, Роман хмурится, внутри екает. А с чего я взяла, что ему это вообще надо? Вдруг он специально такую речь придумал, уверенный, что этого будет достаточно для моего отказа. – Если ты сам этого хочешь, конечно, – добавляю поспешно.
Гордеев снова берет мою руку, тянет к себе, я усаживаюсь сверху, обнимая его за шею. Со вчерашнего дня – это мое любимое место.
Зарываюсь пальцами в волосы, Роман отклоняет голову, прикрывая глаза. Он делает так всегда, лицо становится довольным, словно он большой котяра, которого чешут за ухом.
Но когда открывает глаза, смотрит серьезно.
Я отвечаю прямым взглядом. Секунд десять мы так и сидим, потом Роман убирает мне прядь волос за ухо.
– Хочешь? – спрашиваю я еле слышно. Он даже не понимает, что еще чуть-чуть, и я перестану дышать от этого невыносимого ожидания. Мужчина выдыхает, опуская взгляд, а когда поднимает, я вижу в его глазах ответ.
– Хочу, – озвучивает он его вслух.
Тянусь и начинаю целовать, прижимаясь к нему. Он крепко стискивает меня в объятиях, отвечая.
– Аля, – шепчет сквозь поцелуй, я мотаю головой.
– Давай больше не будем об этом. Пусть все идет как идет.
Странно, но после разговора действительно становится легче. Я думала, осознание будет давить, мешать, но выходит наоборот. Появилась ясность, а она, даже если горькая, всегда хуже неизвестности. Мы проводим вместе день в моей квартире, я некоторое время занимаюсь, Роман общается по рабочим вопросам и просматривает лекции на неделю.
– Что нас там ждет? – сую нос в его смартфон. Мы сидим на кровати, касаясь друг друга плечами. Роман щелкает меня по носу.
– Готовь давай свою методику преподавания, – отвечает на это.
– Кто твой любимый писатель? – откладываю тетради и сажусь на колени.
– Достоевский, – он продолжает читать что-то в смартфоне. – А у тебя?
– Бальзак.
– Это безусловно, – усмехается мужчина.
– Почему это? – удивляюсь я.
– Ну… у него женский тип историй. Для романизированных натур.
Фыркаю.
– Да, ты все-таки зануда.
– Ага, я в курсе, – Роман улыбается и откладывает телефон, разглядывая меня. Надевать сегодня его футболку я постеснялась, потому на мне майка и шорты. – Пиццу закажем?
– Ты же не любишь ресторанную еду.
– Готовить неохота.
– Я могу сварганить что-нибудь простое.
– Нет уж, давай пиццу.
– Ты думаешь, я невкусно готовлю? – снова фыркаю.
– Я думаю, что у тебя в холодильнике шаром покати, а выбираться на улицу мне неохота. Найду занятие поинтересней.
Он притягивает меня к себе и целует.
– У тебя там еще ничего не болит?
Вздернув бровь, Гордеев смеется.
– А у тебя болит? – задает ответный вопрос. Я краснею.
– Нет… Просто интересно, насколько может хватить сил…
Сбиваюсь, краснея еще больше.
– Когда я буду погибать от удовольствия, я тебе сообщу.
Легонько бью его кулаком в плечо, смеясь.
И все-таки мы заказываем пиццу. День пролетает быстро, и уже засыпая на плече мужчины, я думаю: как хорошо, что это еще не конец.
Утром приходится собираться в спешке, одеваюсь, пытаясь одновременно найти нужные тетрадки. Гордеев, собранный, наблюдает за мной с усмешкой, примостившись на край стола. Конечно, он же никуда не опаздывает.
– Сейчас, – сдуваю прядь с лица, выдвигая ящик, – методичку найду, и идем. Быстро поднимаю лежащие в верхнем ящике бумаги – ничего. Во втором тоже, нахожу методичку в третьем. Что-то я стала слишком рассеянной.
– Все, можем идти, – вскакиваю, ловя хмурый взгляд мужчины. Он выдвигает верхний ящик, а я замираю: сверху лежит его дипломная работа.
Он, усмехнувшись, качает головой, вытаскивая ее.
– Я подумал, мне показалось, – говорит, пока я кусаю губу, не зная, как он отреагирует. – И откуда это добро?
– Взяла во время разборок дипломов.
– Там было такое старье? – Гордеев удивляется.
– Да, несколько стопок. Видимо, они все мне попались.
Мужчина бегло просматривает диплом до отметки «удовлетворительно» в конце. Усмехнувшись, закрывает и бросает обратно в ящик.
– И зачем ты его унесла? – смотрит на меня.
– Стало интересно. Я бы вернула, честно, просто пока возможности не представлялось.
– Можешь его выкинуть, обойдутся без моих нетленных рукописей.
Гордеев не спеша двигает в прихожую, я семеню следом, засовывая методичку в рюкзак. Уже на лестничной клетке спрашиваю:
– Почему тебе поставили тройку? Работа ведь отличная.
Роман, бросив быстрый взгляд, отвечает:
– Андропов не любит Достоевского.
– Что? – смотрю на него изумленно.
– Серьезно тебе говорю. Тоже Бальзака любит, это у тебя от него, наверное.
– Очень смешно, – я пихаю мужчину в бок, он смеется, открывая подъездную дверь.
– Ну такое бывает, Аль. Мне нравится Достоевский и библейский аспект, а Андропов не верит в бога и эта тема ему ехала-бежала. Я уперся рогом, вот он и отыгрался.
