— А вот я видел. Сущий кошмар. В котором был «виртуоз» Прести. И мы с тобой.
— Пару лет назад в страшном доме из любопытства побывал Спинози. Вернее, его туда притащил Алессандро. После чего начал планомерно сходить с ума. То, что он говорил три дня назад, во время нашего визита, хоть и было принято остальными за бред, но мне казалось пугающе правдоподобным.
— Что он тебе наплёл? — в раздражении спросил я.
— Ничего. Он говорил гадости про аристократию, про духовенство и даже про Папу. А потом вдруг ни с того, ни с сего ляпнул: «Поделом тебе, напыщенный принц с балалайкой! Встречай своего последнего потомка!» и громко рассмеялся при этих словах.
— Жуть! Это же он про меня сказал, — мгновенно догадался я. — Интересно, как он узнал, что я последний представитель династии князей Фосфориных?
— Ты ещё не понял, Алессандро? В том доме каждый видит то, что его интересует — в настоящем или будущем. Почти каждый.
— Почти? Я, кажется, догадываюсь, у кого есть доступ к этой неизвестно каким образом работающей системе получения информации — прямиком из своего же сознания! Да, это по-настоящему диалог с самим собой, и, как я понял, способны к нему лишь те, чьё сознание не «замусорено» лишними всплесками. Я имею в виду нас, «виртуозов». Но тогда странно, почему что-то видела и слышала ты?
— Я была невинной девочкой. Достаточно маленькой для того, чтобы «слышать» и достаточно взрослой для того, чтобы понимать.
— Значит, Прести был убеждён, что информация доступна лишь девственникам, не достигшим зрелости? Но, а как же Спинози, ведь я слышал от твоей же приёмной матери, что все римские «виртуозы» порочны до безобразия.
— Только не Спинози. Он не приемлет никаких отношений, считая мужчин козлами, а женщин шлюхами.
— Да уж, тяжёлый случай, — почесав репу, я отхлебнул вина, чтобы успокоиться. — Неудивительно, что Антонино совсем умом повредился после такого «визита». Ведь все видения были столь красочными и объёмными, как наяву…
— Бедный Алессандро, — вздохнула Доменика. — Такое пережил. Даже седые волосы появились.
Кажется, я понял, что она имела в виду: прядь белых волос на правом виске, из-за которой я все эти годы их сбривал до нуля, и вовсе не из-за модных тенденций. Нет, я просто не хотел, чтобы люди думали, будто я крашу пряди подобно всяким неформалам, а то и хуже. Теперь же, когда волосы на висках вновь отрасли, белая прядь откровенно бросалась в глаза.
Помню, у отца в молодости была точно такая же, но он очень рано поседел, и «фосфоринская прядь» перестала быть заметной на серебристой шевелюре Петра Ильича. И у деда Ильи я эту прядь видел на старой фотографии, где он совсем ещё мальчик. Дед сказал, что эта странная особенность передаётся из поколения в поколение по мужской линии Фосфориных. Скорее всего, это обусловлено какой-то генетической мутацией, связанной с пигментацией волос.
— Это не седина, это наш фамильный изъян, — ответил я. — Который портит мне весь внешний вид.
— Ничуть не портит. Она очаровательна, — тихонько сказала Доменика и поцеловала меня в висок.
— Доменика, ты не представляешь, как я скучал без тебя, — шепнул я ей на ушко.
— А ты не представляешь, что тут творилось, пока тебя не было.
— Нет, не представляю. Что именно?
— Из Ватикана выставили Адольфо и Джустино. Это был грандиозный скандал. Началось с того, что рано утром братья Альджебри втащили за шиворот на хоры пономаря Сесто. У него в руках была коробка с пауками, предназначенными для меня. Пономарь сразу бросился на колени перед капельмейстером и сдал своих сообщников. О Флавио он побоялся заикнуться (в прямом смысле), но двоих других товарищей сдал без угрызений совести. Понятное дело, обвинение серьёзное. Сесто никто не верил, но к середине дня в Капеллу явилась Клариче Ратти. Узнав о заговоре, она, конечно же, стала защищать брата, обвиняя во всём негодяя Джустино. Выяснилось, что Цанцара совратил старую деву Клариче, причём с последствиями. Представляешь, наш этот Комар оказался фальцетистом…
— Да, я в курсе, — спокойно ответил я.
— Ты опять знал и не сказал никому? — возмутилась Доменика.
— Во-первых, я узнал это только той ночью, когда прятался в шкафу. Я слышал, каким голосом на самом деле разговаривает Комар. Отсюда можно было сделать кое-какие выводы. Но говорить никому об этом я не намерен по одной простой причине: не хочу, чтобы и тебя начали подозревать.
— Боюсь, что уже начали. После выяснения правды о Джустино на хорах решили провести тотальный осмотр. Всем по очереди альтам и сопрано было приказано спустить до колена бриджи, а я не знала, куда провалиться от стыда. Я теперь не смогу смотреть в глаза своим товарищам.
Бедная женщина, что ей пришлось увидеть! Думаю, после такого тебе никакие театральные гримёрки не страшны.
