Экзамен я благополучно сдал, но в последней задаче наломал дров с коэффициентом приведения длины, который не учитывается для балок с шарнирным закреплением. Надо сказать, что на тот момент не существовало единой математической формулы для вычисления устойчивости различного рода балок, формулу Эйлера, известную из курса сопромата, я, понятное дело, применить не мог, пользуясь исключительно экспериментальными данными — дробными коэффициентами, полученными на основе двух-трёх расчётов. В итоге мой ответ оказался примерно в два раза меньше, чем результат, полученный Карло Альджебри полгода назад. И кто из нас ошибся, уже было трудно сказать.
— Смотрите, синьор Фосфоринелли! Ошибётесь в расчёте движущейся ладьи — будете самолично ухаживать за артистом, который свалится оттуда и переломает кости!
Знал бы он тогда, что за артист будет «выплывать» на деревянной ладье на колёсиках, его слова бы звучали несколько иначе.
Из театра я возвращался в отличном настроении: ещё бы, наконец-то получил работу! Правда, платили там неважно, но на еду и оплату жилья хватило бы. В перспективе я также планировал развесить объявления о том, что провожу уроки математики для всех желающих, но пока что я должен был «влиться» в рабочий процесс.
По дороге от «Della Valle» до дома Кассини, я всё-же свернул на улицу Змей, где, как я выяснил у Карло, и проживал капелльский колючка Антонино. Я постучался, и дверь мне открыл пожилой синьор с таким же острым носом и чёрными глазами, должно быть, отец певца.
— Моё почтение, синьор Спинози, — поприветствовал я старика. — Я Алессандро Фосфоринелли, бывший солист Сикстинской Капеллы. Пришёл проведать вашего сына и поинтересоваться о его здоровье.
— Знаем, знаем, — с усмешкой ответил Спинози-старший. — Проходите, Алессандро, надеюсь, Тонино не станет кидаться в вас башмаками.
Синьор Спинози проводил меня на второй этаж, где находилась спальня Антонино. Постучавшись, я услышал следующее:
— Прочь, злобные фурии из царства Аида! Не мешайте мне думать о Лете!
Похоже, сопранист впечатлился очередной оперой на античную тематику, подумал я и осторожно заглянул в комнату. Антонино с полностью отрешённым видом сидел в пустой бочке. Вместо одежды на нём было какое-то жалкое подобие греческого хитона, сделанное, по-видимому, из старой простыни.
— Привет, Антонино, — как можно более дружелюбно поприветствовал я сопраниста. — Помнишь морского ежа с балалайкой?
Но Тонино ничего не отвечал. Он бредил. На полке рядом с бочкой я заметил опрокинутый пузырёк, из которого вытекала странного вида жидкость. Нет сомнения, бедняга глушил навязчивые идеи опиумом.
Поняв, что добиться адекватного ответа от Спинози будет невозможно, я собрался уже было уходить, как вдруг взгляд мой упал на портрет, валяющийся на подушке. На портрете была изображена юная девушка в пышном платье, с чёрными кудрями и острым носом. Лицо её казалось непропорциональным, правый глаз её был больше левого, а над правой бровью красовалась бородавка.
Послушайте, кого-то эта девушка мне напоминает… На оборотной стороне портрета была надпись: «Антонина Спинози. Автопортрет». В какой-то момент я ощутил дежа вю, которое было прервано пронзительным криком с первого этажа:
— Джузеппе! Старый ты козёл, иди ужинать!!!
Весь последующий вечер я провёл в «тягостных раздумьях»…
====== Глава 31. «Флорентийский пинок» и смена профессии ======
Прошло больше месяца с того момента, как меня занесло в прошлое. За это время много чего произошло: начиная моим неожиданным дебютом в качестве солиста Сикстинской Капеллы и заканчивая столь же неожиданным увольнением, унизительным послушанием и неудачной попыткой отыскать хоть что-то или кого-то, связывающего меня с будущим.
Вот уже месяц как я, дитя информационной эпохи, человек, проживший двадцать три года в мире техники и новых технологий, нахожусь в дремучем восемнадцатом веке, где нет ни Интернета, ни компьютеров, ни телефонов, ни, элементарно, даже водопровода. Я чувствовал себя Робинзоном Крузо, всеми силами пытающимся привыкнуть к суровым реалиям нетронутой прогрессом среды. Только вместо верного друга Пятницы помогает мне в этом дорогая подруга по имени Воскресенье*.
Не знаю, как бы я выжил в таких условиях, я бы, наверное, сошёл с ума, если бы не Доменика, моя печальная муза. Я искренне восхищён той выдержкой и стоическим подходом, с которым эта прекрасная женщина относилась к непростой жизненной ситуации.
Почти двадцать пять лет под чужим именем, в чужой семье, в закрытых мужских коллективах, коими являлись как хор Капеллы, так и Неаполитанская Консерватория*. Именно в последней, по словам Доменики, ей привили трудолюбие, терпение и склонность к здоровому аскетизму. А также осторожность, скрытность, кучу неврозов и проблемы со сном. Об этом как-то раз зашла речь после утреннего урока.
