— Понимаю, — опустив глаза, отвечала синьорина Кассини, забираясь под одеяло и ёжась от холода: видать, всё-таки замёрзла на полу, в сыром помещении.
Ничего не говоря, я просто разделся и лёг рядом с ней, стараясь согреть, передать ей частицу своего тепла, обнимая за талию. Я прижимал её к себе и не хотел отпускать, и лишь в этих прикосновениях я находил утешение и успокоение той боли, которая раздирала моё сознание. Ты — моя, и всегда ею будешь, с кем бы ни пришлось тебе разделить ложе, знай, не ты мне, но я принадлежу тебе. Всецело твой.
— Ты такой тёплый, Алессандро, — шептала Доменика, глядя в окно. — А Луна — нет. Луна холодная, хоть и светит. Посмотри, какое у неё несчастное лицо…
— Это не лицо, это лунные моря и океаны. Океан Бурь, море Ясности, море Дождей… Да их много, и я все не помню, — также тихо шептал я ей на ухо. — Но эти моря необычные, в них нет воды. Однако, они имеют право называться морями.
— Вот и я о том же тебе говорила. Можно светить и не согревать, а можно быть морем, и не омывать водой берег… Желание без любви ничто, Алессандро. А любовь и без желания самодостаточна.
— Но я… испытываю его, Доменика, — прошептал я. — Послушай, как колотится моё сердце. Разве не оно источник желания? Или ты… не веришь мне?
— Я верю тебе, моя радость. И таю под твоими прикосновениями.
— Доменика, — осторожно шепнул я. — Можно я поцелую твою грудь?
— Нет, прошу. Не сейчас, — прерывисто отвечала синьорина Кассини. — Надо подождать.
— Боюсь, что ждать придётся слишком долго, — вздохнул я. — Возможно, все двести восемьдесят семь лет…
Когда я проснулся, Доменика уже одевалась и приводила себя в порядок за ширмой, и я решил не мешать ей. Одевшись и выйдя из комнаты, я увидел Стефано, который, как безумный Паутиныч, нёсся по коридору и махал руками.
— Ах, Алессандро! Ты не представляешь, как я испугался! Только вышел я утром из своей комнаты, дабы вынести ночную вазу, вдруг слышу крики на вашем языке! Это был князь Микеле, а с ним ещё доктор приехал! Они направлялись в комнату дона Пьетро! Я поставил вазу на пол и побежал за ними, но меня не впустили и захлопнули перед носом дверь! До меня дошло, что князь плохо себя чувствует! Я разбудил Паолину и всё ей сказал, она сейчас в комнате вашего отца, вместе с Микеле и доктором!
Я в очередной раз удивился, с какой скоростью работает мозг этого научного деятеля, раз он за одну секунду успевает выдать целое предложение! Тем не менее, не желая терять время, мы вдвоём отправились в княжеские покои.
— Стефано, успокойся. Мы уже приняли все необходимые меры. Дальнейшее лечение пусть прописывает врач, — спокойно ответил я.
— Но что произошло? Я ночью слышал вопли и рыдания из кабинета, и, да не изменит мне музыкальный слух, голос был твой. Судя по всему, вы всё-таки подрались из-за Доменико?
— Какой ты любопытный. Нет, мы просто играли в шахматы, и князь поставил мне мат. Ну, я обиделся и устроил истерику, — как мог, объяснил я.
— А, ясно, — понимающе кивнул сопранист. — Дело обычное. Я тоже не люблю проигрывать.
«Кто же любит?», — с горькой усмешкой подумал я. Но потом мне в голову пришла одна мысль: я решил всё-таки выяснить у товарища по несчастью один уже наболевший вопрос.
— Слушай, Стефано. Давно хотел спросить, но как-то всё не решался. У тебя… да вообще, у «виртуозов», может происходить реакция на возбуждающий фактор? И если да, то при каких условиях?
— Понял, что ты имеешь в виду. Что ж, буду с тобой откровенен. Реакция возможна, но вот условия тебе не понравятся.
— Я согласен на любые, только чтобы спасти свою репутацию и не ударить в грязь лицом перед… Доменико.
— Любые? — усмехнулся сопранист. — Ладно, я тебе скажу, что ты должен сделать.
Он сказал. На ухо, шёпотом. После чего мне как-то расхотелось даже заикаться на эту тему.
— Ну нет. Обойдутся, — наконец изрёк я. — Ещё не хватало.
— Напрасно возмущаешься. Поверь, подобная процедура не сделает тебя «дамой в постели». Наоборот, тебе откроются новые горизонты.
— Всё равно не буду. И точка, — наотрез отказался я. — Был девственником и умру девственником. А остальные пусть думают, что я импотент.
— Каждый выбирает для себя своё оптимальное решение, — заключил Стефано.
Когда мы вошли в покои Петра Ивановича, то узрели трогательную картину: Паолина, в светло-зелёном утреннем пеньюаре сидела на краю княжеской кровати и заботливо, правда, на итальянском, пыталась уговорить отца, чтобы тот съел ложку овсянки: «Вот, а теперь ложечку за Микеле, ложечку за Алессандро, ложечку за мою маму, ложечку за донну Софию…»
«Ну прямо сцена из «Собаки Баскервилей»!», — вдруг подумал я, созерцая семейную идиллию.
Князь за ночь окончательно пришёл в себя, хотя и выглядел неважно: позже Кузьма сказал, что врач всё-таки сделал ему кровопускание, но в данном случае оно было на пользу.
