Когда мы пришли домой к Кассини, Доменико, ни с кем не здороваясь, молча поднялся в свою комнату и захлопнул дверь. Я остался стоять в дверях, боясь поднять взгляд на стоящую прямо передо мной мать «пострадавшего». Такое чувство последний раз я испытал, когда меня в пятом классе вызвали к директрисе за то, что изобразил мелом на доске женщину в «костюме» Евы и подписал: Маргарита Павловна. Дурак был, но получил по заслугам.
— Что вы сделали с моим мальчиком? — строго спросила донна Катарина.
— Простите, синьора, ничего. Он просто устал, — как можно более спокойно ответил я.
— На вас обоих лица нет! — воскликнула синьора Кассини. — Пили всю ночь, что ли?
— Прошу прощения, но было дело, — я смиренно опустил голову и разглядывал свои пряжки на кроссовках, которые пришлось привязать к шнуркам, чтобы те в глаза не бросались.
— Но Доменико никогда себе такого не позволял! — ужаснулась синьора Кассини. — Это вы его напоили?
— Да, синьора.
Донна Катарина закрыла лицо руками и заплакала.
Мне стало невыносимо больно. Я вспомнил, как по юности доводил до слёз свою мать, Елизавету Григорьевну, то не отвечая на звонки, то отпуская незаслуженные колкости по отношению к сёстрам, то негативно высказываясь в адрес гуманитариев.
Один случай я вообще никогда не забуду. Мой отец, Пётр Ильич Фосфорин, держал в мини-баре дорогой, безумно древний коньяк, который он сам не пил, но хранил, как раритет. А я пришёл из ненавистного университета, открыл и всё выпил. После этого родители меня чуть не убили. Они ведь не знали, почему я это сделал: я старался не «грузить» их своими проблемами.
— Чему равен предел косинуса от логарифма икс, при икс, стремящемся к бесконечности? — с презрительной усмешкой вопрошал меня профессор Шварц на устном зачёте.
— Не существует, — буркнул я, чтобы отвязаться.
Надо сказать, в школе и на первом курсе математический анализ, в отличие от дискретной математики, не особо меня интересовал: интерес и понимание пришли только после знакомства с теорией алгоритмов, где скорость роста математических функций активно применяется при исследовании скорости работы программы.
— Это привидений не существует. Идите, мистер Войд*, — с презрительной усмешкой преподаватель произнёс двусмысленную фразу.
Профессор, скорее всего, имел в виду, что у студента пусто в голове, но я подумал совсем другое и воспринял это как личное оскорбление.
— Синьор Фосфоринелли, что с вами? — внезапно появившийся в дверях Эдуардо вырвал меня из недр моей замусоренной памяти. Парень держал в руках небольшое деревянное изделие, внешне напоминающее седло. В сердце закололо: он и вправду настолько проникся математикой, что сдержал своё слово и выстрогал эту нецентральную поверхность второго порядка из дерева. А я, негодяй, не выполнил своего обещания.
— Синьор напился и напоил твоего брата. А теперь бредит наяву. Стыд вам и позор, Алессандро!
— Ну вы даёте! — похоже, эти слова привели подростка в восторг. — А потом пели кабацкие песни?
— Эдуардо, что ты себе позволяешь! — в отчаянии прикрикнула на него мать.
Бедная синьора Кассини! Как же ей не повезло с родственниками и соседями.
— Нет. Потом обсуждали устойчивость колонн и играли в шахматы, — честно ответил я.
— Потрясающе! Когда я вырасту, я тоже пойду с вами! — с воодушевлением воскликнул Эдуардо.
— Никуда ты не пойдёшь, — строго ответила донна Катарина. — Иди в комнату, делать уроки. Мне с синьором нужно серьёзно поговорить.
— Уже иду, — ответил Эдуардо, но, дойдя до лестницы, обернулся и спросил: — Синьор Фосфоринелли, мы будем сегодня заниматься комбинаторикой, как вы обещали?
— Боюсь, что нет, мой мальчик, синьор Фосфоринелли уезжает, — ответила за меня донна Катарина.
— Синьор, но почему? — удивился Эдуардо. — Вам не понравилось в Риме? Слишком шумно и пыльно?
— Нет, что вы. Дело не в этом. Синьор не оправдал ничьих ожиданий и должен уйти с позором, — ответил я. — Надеюсь, вы теперь сможете найти общий язык с братьями Альджебри. Они разбираются в математике лучше меня.
— Не хочу с ними! — воскликнул младший Кассини. — Карло вечно занят, а Стефано ужасно объясняет, у него каша в голове!
— Эдуардо, что я тебе сказала? — донна Катарина бросила строгий взгляд на сына.
— Да, мама, — уныло промямлил Эдуардо и отправился к себе наверх, оставив меня наедине с пылающей от гнева донной Катариной.
— Простите, синьора, но я могу всё объяснить… — начал было я, хотя уже заранее знал, что подобное начало разговора подобно неудачному паттерну проектирования.
— Думаю, вы уже достаточно натворили, чтобы сметь оправдываться. Вы ещё хуже, чем Алессандро Прести, да упокоит Господь его грешную душу! Вы напоили моего мальчика и, воспользовавшись этим, сделали своё грязное дело…
— Прошу меня извинить, синьора, но вы неправы. Я не настолько испорчен, чтобы позволить себе что-то подобное. Да я и не могу: даже в силу физиологических особенностей сопраниста.
— Лицемер. Кому вы это рассказываете? Женщине, всю жизнь прожившей в Риме и хорошо знающей изнутри это грешное общество?
