Признаюсь, я был несколько ошарашен столь резкой сменой настроения Доменико. Похоже, ради музыки он готов закрыть глаза на всё. Но в голове почему-то пронеслось: «Боюсь, заниматься со мной музыкой больше не потребуется. Что-то мне подсказывает, что мои дни в хоре Капеллы сочтены. Только вот по которой причине?»
Переодевшись в свой «старинный» костюм, я поднялся наверх, в комнату Доменико. Он сидел на кровати и играл что-то на «портативном аудио-устройстве» спинеттино.
— Я здесь, Доменико, — тихо сказал я, чтобы не помешать потоку вдохновения.
— Ты не понял, что я тебе сказал. Я сказал снять лохмотья, а не переодеться в нормальный костюм.
— Очень смешно, — проворчал я. — Чего ты хочешь?
— Сатисфакцию, — каменным голосом отвечал Доменико. — Поэтому выйди в коридор, оставь там всю одежду и только после этого возвращайся сюда. Не выполнишь — считай, что я тебя больше не знаю.
«Это провокация», — подумал я. Но что, если я действительно настолько обидел маэстро своей граппой в рюмке с вином? Не смея ничего возразить, я вышел в коридор.
— Так лучше? — вернувшись в комнату в одних панталонах, с неким сарказмом спросил я.
Доменико ничего не ответил на мой вопрос. Он не смотрел на меня.
— А теперь встань за кроватью, чтобы я тебя не видел. И пой, — не дожидаясь никакого ответа, Доменико начал играть арпеджио для распевки. Я не успел вступить. — Почему тормозим? Хмель не выветрился?
— Извини, не успел вступить.
Я не пытался оправдываться, но знаете, заниматься с учителем, когда тот пребывает в ужасном настроении — то ещё удовольствие. Однако я сделал вид, что ничего не заметил, и как ни в чём не бывало, начал петь.
Голос с похмелья меня не слушался и был тусклым, как луч солнца, просвечивающий сквозь тучи осенним питерским утром. На высоких нотах он и вовсе задрожал, как сервант с посудой, когда соседи на верхнем этаже запускают стиральную машину. По правде сказать, мне в тот момент совсем было не до пения: голова болела, руки холодели, а желудок сводило от голода и повышенной кислотности. С самого утра я не взял в рот ничего, кроме воды с лимоном, но есть не мог: любые попытки «приёма данных» оборачивались «ошибкой переполнения». В итоге я еле держался на ногах, порываясь потерять сознание.
Тем временем мы дошли до третьей октавы. Моим пределом была нота «ре», выше я никогда не доходил. Доменико сыграл арпеджио до ноты «фа».
— В чём проблема? Почему молчим? — раздражённо спросил маэстро Кассини.
— Ты же знаешь, что мой предел — нота «ре».
— Ничего не знаю. Я сыграл, твоя задача спеть.
— Я не могу, — честно признался я. — Мне плохо… Кажется, я помираю…
— Умри, но спой. Я не намерен тратить время на пустые разговоры! — дрожащим голосом воскликнул Доменико. Казалось, он сейчас расплачется от собственной злости.
Ответа от меня не последовало. В глазах потемнело и я увидел сотни бегущих по потолку волн… Очнулся оттого, что Доменико обеспокоенно растирал мне руки. Я увидел слёзы на его глазах, и мне стало невыносимо больно, что я вынудил столь мягкосердечного человека проявить жестокость.
— Прости меня, Доменико.
— Прощения оба будем просить у Бога. Я не сержусь на тебя, Алессандро.
— Но ведь это я уговорил тебя выпить лишнего. Ты даже не спрашиваешь, зачем.
— А что спрашивать? Думаешь, я такой дурак? Думаешь, не понимаю, чего ты хотел этим добиться?
— Возможно, я этого не понимаю, — мне трудно сейчас было начинать какой-либо разговор: голова болела, и разговаривать не хотелось совсем. — Единственное, что я понимаю, это то, что я многого о тебе не знаю.
— Даже если узнаешь, что тебе это даст? Что ты сможешь изменить?
— Возможно, мы вместе найдём какой-нибудь выход из сложившейся ситуации, — я специально выражался абстрактно, чтобы случайно не задеть психику Доменико и не сказать чего-нибудь лишнего.
— Не бери на себя функции Всевышнего. Мы ничего не можем сделать. Прошу, больше не будем возвращаться к этой теме: она не имеет смысла.
— Значит, это правда? Ты — из моего времени! — дрожащим от волнения голосом тихо спросил я.
— Ни слова об этом. Прошу, — Доменико закрыл лицо руками.
— Но ведь об этом когда-нибудь узнают. И, клянусь всеми терабайтами своего жёсткого диска, об этом уже знают. Помнишь то письмо, которое передал мне алкоголик в маске?
— Ты так и не показал мне то письмо, — заметил Доменико.
— Ты уверен, что хочешь знать, что в нём написано? — спросил я, поднимаясь с пола и усаживаясь на кровать рядом с Кассини.
Доменико ничего не ответил. Просто вытащил скомканную бумажку из кармана своего халата.
— Как оно у тебя оказалось? — от удивления вытаращил я глаза.
— Из кармана твоих бриджей выпало, когда я с тебя их снимал, — как ни в чём не бывало отвечал Доменико. Вот хитрющий лис!
— Прекрасно. Ну и кто кого за нос водит? Может объяснишь уже, кто такой Франческо Фратти и чем он страшен? Он угрожал тебе? Скажи, и я защищу тебя от кого угодно!
— Ты не защитишь меня от правды, Алессандро, — вздохнул Доменико. — Я не знаю никакого Франческо Фратти. Зато я знаю других Фратти, которые сломали мне жизнь…
