— «Пьетро, повелитель Страны Никогда», — с грустью ответила Доменика, и я сразу догадался, что речь шла о Питере Пэне. — Наиболее удачной в этой опере я считала арию принцессы Тигровая Лилия. Даже платье для неё придумала, а мне сказали: опера — дрянь.
— Возможно, тебе и правда лучше было подождать с этой оперой до нашего возвращения. Ведь эту сказку пока ещё не написали.
— Ты прав. Я неправильная, Алессандро, и это проявляется во всём, что я пишу.
— Неправильная? Может, лучше сказать — несовременная? Ведь ты дитя совсем другой эпохи. Поверь, окажись мы в нашем времени, твои композиции бы пользовались успехом. По крайней мере я, прослушавший за всю свою жизнь довольно многое, благодаря родителям, могу сказать, что ничего подобного я ещё не слышал. Ты в своём творчестве соединяешь несовместимое — барокко и романтизм, реализм и фэнтези. Разве это не прекрасно?
В первой половине дня я занимался с Эдуардо математикой и, по его же просьбе — латынью, параллельно изобретая вместе какой-то невообразимый псевдоалгоритмический язык для управления выдуманным виртуальным тараканом, ползущим по поверхности мозга. В промежутках мы играли в шахматы (не пьяные, простые!) и соревновались в отжиманиях и подтягиваниях на самодельном турнике, в чём Кассини-младший заметно преуспел и вскоре дал фору доходяге-учителю. Иногда я рассказывал ученику о своём детстве и любимых занятиях, о первой любви — да, той самой Ирке по кличке Заноза. Подобные, сугубо личные разговоры всегда давались мне с трудом, но в данном случае я решился на это только с одной целью — помочь парню понять таких, как я, преодолеть барьер в общении с «виртуозами». Ведь самый лучший способ победить врага — подружиться с ним.
— Ты скучаешь по дому, Алессандро? — вдруг спросил Эдуардо, застав меня этим вопросом врасплох.
— Да, — наконец, после почти минутной паузы «красноречиво» ответил я, вдруг осознав себя таким, каким меня принесло в прошлое: замкнутым и неразговорчивым интровертом.
И если прежний я не особо жаловал своим присутствием родных, предпочитая проводить всё время на съёмной квартире, то сейчас, при упоминании о доме, мне захотелось заскулить верным псом от тоски.
— Хочешь вернуться? — предположил Кассини-младший.
— Даже не знаю, смогу ли я вернуться туда, — с кислой миной пространно ответил я. — В любом случае, когда заработаю достаточно денег, предприму попытку уехать на Родину. Не буду же я вечно приживалой у вас в доме, — мрачно усмехнулся я.
— Почему нет? Ты мой учитель и ученик моего брата. Почти что родственник.
— Да уж, не повезло вам с родственниками, — усмехнулся я. — От одного уже вчера вечером ключи прятали от погреба. Рвался туда, как волк в домик лесника зимой.
— Ладно тебе, дядя Густаво такой смешной, — засмеялся Эдуардо. — Я показал ему вчера свою новую скульптуру — девушку с персиками…
Нашёл, что показывать этому ханже!
— …так он долго возмущался, прикрыв глаза рукой, однако оставляя зазоры между пальцами. Потом он, правда, немного огорчился, сказав, что вместо девушки желал бы видеть юношу-«виртуоза».
— Чему он только тебя научит, — закатил я глаза. — Так и Чечилию забудешь с дядюшкиными комментариями.
— Не забуду, потому, что не оставлю. Смотри, я для неё поэму написал, сейчас зачитаю.
Мечта моя, заря, любви богиня!
Луч света в римской ночи тёмно-синей.
Тебя я встретил раз на карнавале:
Твои глаза меня очаровали.
Стою я под окном, и ждать нет мочи:
С ума схожу под покрывалом ночи.
О, выйди ж на балкон, рассвет надежды!
Поверь, я уж не тот, каким был прежде!
Тот хилый мальчик с безразличным взглядом
Давно уж не стоял со мною рядом:
Теперь в моей груди бушуют волны,
И мысли лишь тобой одною полны.
Так выйди ж, я прошу, хоть на мгновенье,
Тебя увидеть лишь мне будет утешенье.
В лучах твоей улыбки я растаю.
Я твой. Любить навеки обещаю!
Стихи оказались довольно неплохими для юного поэта, хоть немного надрывными. Но сам-то я какие стихи писал в этом возрасте? Вспомню, так становится стыдно.
— Покажи их брату, он на музыку положит, — предложил я. — Потом споёшь как серенаду под окнами возлюбленной.
Надо отметить, что голосовая мутация у парня к тому времени дошла до логического завершения, и место несуразного подросткового тембра почётно занял довольно красивый разговорный баритон.
— Отличная идея, Алессандро! — воодушевился Эдуардо. — Для такого дела я даже лютню достану из чулана и попробую вспомнить, как на ней играть. Брат пытался меня научить, но я его не слушал, а теперь жалею.
— Доменико и на лютне играет? — в очередной раз удивился я многогранности таланта своего любимого маэстро.
— Раньше играл. И на скрипке играл, но в последнее время отдал всё предпочтение клавесину.
— Просто человек-оркестр, — удовлетворённо заметил я, в душе восхваляя свою прекрасную музу.
— Не спорю, мой брат талантливый… парень, — последнее слово Эдуардо словно выдавил из себя. — Но насколько я знаю, в Консерватории ребят учат играть на нескольких инструментах, поэтому ничего необычного здесь нет.
