— Уважаемый Беппо, — обратилась к старику Доменика, — считайте, что, пока вы находитесь у нас в доме, вашим хозяином являюсь я. Если дядюшка вновь попросит вас купить ему какую-нибудь неимоверную гадость, зовите меня. Я с ним поговорю. Но чтобы такого беспредела более не наблюдалось у нас в доме.
— Хорошо ещё, что Беппо не пьёт, — сказал я Доменике, когда все разошлись по комнатам. — С двоими бы мы не справились.
Как бы то ни было, на следующий же день пребывания аббата Чамбеллини и его слуги в доме Кассини мы уже втроём сбежали из дома в поисках тишины и уединения на фоне возрождающейся весенней природы. По моей инициативе мы отправились на пустырь, который я собирался использовать в качестве импровизированного футбольного поля.
Место было совершенно безлюдным и представляло собой заброшенное поле, поросшее сорняками и незнакомыми тусклыми цветами. Жилых построек поблизости не было, лишь вдали виднелись руины какого-то античного храма, окружённые тремя изящными и одинокими пальмами.
— Что за идея у тебя, Алессандро? — поинтересовался Эдуардо, осматривая пустырь.
— Скосим траву и будем использовать место как площадку для одной увлекательной командной игры. Соберём парней из Капеллы и с близлежащих улиц и будем играть. Правила я объясню.
— Доменико, ты не против, чтобы твой брат помог синьору Фосфоринелли в этом нелёгком деле? Доменико?
Мы одновременно уставились на Доменику, которая смотрела в одну точку. В глазах опять промелькнуло то странное выражение, как после прочтения письма Фратти. От этого взгляда стало немного не по себе, словно она увидела на пустыре что-то, чего не видели мы.
— Всё в порядке? — произнёс я шаблонную фразу, понимая, что нет, не всё в порядке.
— Да, Алессандро. Прости, вспомнил про… неважно.
— Понял тебя, больше не посмею спрашивать об этом, — закрыл я тему, чтобы не провоцировать Доменику на очередную вынужденную ложь своему «брату».
…Который на самом деле приходился ей пра-пра-пра…прадедушкой. Об этом я узнал той же ночью, после вечернего занятия вокалом в моей комнате. Речь зашла о бурных проявлениях несчастной любви и сопутствующих терзаниях, и я в очередной раз напомнил о неразделённых чувствах Эдуардо. На что Доменика лишь улыбнулась в ответ:
— Никуда Чечилия от него не денется. Иначе некому было бы сейчас с тобой разговаривать.
— Что ты имеешь в виду? — тупо спросил я, в очередной раз запутавшись в происходящих событиях и явлениях.
— Эдуардо и Чечилия Кассини были основателями нашей фамильной архитектурной компании, за многие века прошедшей путь от мастерской художника до довольно большой, насколько я поняла, фирмы.
Очередной удар по логике и здравому смыслу. Так вот почему синьорина Альджебри отдалённо похожа на синьорину Кассини. Мне стало стыдно, ведь я уже было предположил, что Чечилия — дочь Доменики. Но оказалось, в некоторой степени, наоборот.
— Поскольку сейчас мы одни, я могу задать тебе один вопрос? — осторожно поинтересовался я.
— Да, конечно. Что ты хочешь узнать?
— Что случилось на пустыре? Ты о чём-то вспомнила?
— Фратти. Они жили в том районе. Недалеко от развалин храма Меркурия. По ним я и признала то место.
— Ясно. Прости, что напомнил.
— Напомнил? Думаешь, я забыла о ней? Крестная снится мне каждую ночь, но я даже не представляю, как за неё молиться: ведь на данный момент Альбертина ещё даже не родилась!
— Но она живет в твоём сердце, — я неудачно попытался утешить Доменику. — Просто помни. Человек жив, пока о нем помнят.
— Ты не священник, чтобы говорить мне такие вещи. А я никому не могу сказать, ведь никто не поверит. Иногда мне кажется, что я медленно схожу с ума, как Спинози…
— У Спинози было больше шансов тронуться умом в том «страшном» доме. Кстати, ты не знаешь, что там было раньше?
— Языческий храм Пифии, — равнодушно ответила Доменика. — Когда к власти пришли благочестивые христиане, они почему-то не стали разрушать его.
— Может, кому-то было выгодно сохранить этот рассадник безумия.
— Всё может быть. Людям всегда хотелось знать будущее. Но, Алессандро, — я услышал тревогу в её голосе, — никому, слышишь, никому не говори о том, что ты был в том проклятом месте и тем более — что ты там видел.
— Даже Спинози? Может он что-то важное расскажет, — предположил я, поставив цель всё-таки нанести визит выбывшему из строя ветерану хора.
— Никому, слышишь, ради меня. Антонино хорошо отделался, его просто объявили безумцем, а двух ребят из Капеллы сожгли на площади Сан-Пьетро за то, что они разболтали слишком подозрительную информацию. Мне было восемнадцать, и я видела это собственными глазами. До сих пор иногда по ночам перед глазами предстают их обугленные, некогда прекрасные тела, до сих пор я слышу этот крик невыносимой боли и панического, животного страха…
— Кошмар, что ты пережила, — я вновь не мог подобрать слов утешения и казался себе далёкой планетой, ледяной снаружи и раскалённой внутри.
