Впрочем, к ночи синьора всё-таки вышла из своей комнаты и холодным тоном позвала меня.
— Что ж, синьор Фосфоринелли, — как ни в чём не бывало обратилась ко мне донна Катарина. — Поздравляю, вы добились своего. Насколько же нужно ненавидеть хозяйку дома, предоставившую вам кров и хлеб, чтобы без её спросу поселить здесь это… чудовище! — синьора перешла на крик.
— Прошу прощения, синьора, но я не мог поступить иначе, — честно ответил я. — Падре совсем болен, если вы понимаете, о чём речь, его нельзя оставлять одного. Беппо не справляется.
— Так оставались бы с ним в Неаполе в качестве сиделки! Всё равно больше ни на что не годитесь!
— Ошибаетесь. Может, как певец или слуга я — ничто, но с техническими науками у меня всё в порядке.
— Прекрасно. Ваше послушание окончено, можете идти на все четыре стороны.
— Уйду, когда найду, куда. Пока что вашего старшего сына вполне устраивает лакей Алессандро.
— Не смейте соблазнять Доменико! Иначе пожалеете.
— Что вы, синьора, я скорее предприму попытку соблазнить вас, — почти шёпотом сказал я ей прямо в ухо.
— Негодяй! Так вот, знайте же, я вас оставляю в доме только затем, чтобы ухаживать за дядюшкой и заниматься математикой с Эдуардо! Замечу что-либо иное — выгоню поганой метлой!
Карло сдержал своё слово и сразу после окончания моей странной епитимьи представил главному театральному механику. Синьор Пиньоне был не слишком доволен такой «текучкой кадров», но всё же принял у меня экзамен по теории устойчивости, учебник по которой я умудрился вызубрить за две недели от корки до корки (вот что делает с человеком отсутствие отвлекающих факторов вроде игр и Интернета!).
Экзамен я благополучно сдал, но в последней задаче наломал дров с коэффициентом приведения длины, который не учитывается для балок с шарнирным закреплением. Надо сказать, что на тот момент не существовало единой математической формулы для вычисления устойчивости различного рода балок, формулу Эйлера, известную из курса сопромата, я, понятное дело, применить не мог, пользуясь исключительно экспериментальными данными — дробными коэффициентами, полученными на основе двух-трёх расчётов. В итоге мой ответ оказался примерно в два раза меньше, чем результат, полученный Карло Альджебри полгода назад. И кто из нас ошибся, уже было трудно сказать.
— Смотрите, синьор Фосфоринелли! Ошибётесь в расчёте движущейся ладьи — будете самолично ухаживать за артистом, который свалится оттуда и переломает кости!
Знал бы он тогда, что за артист будет «выплывать» на деревянной ладье на колёсиках, его слова бы звучали несколько иначе.
Из театра я возвращался в отличном настроении: ещё бы, наконец-то получил работу! Правда, платили там неважно, но на еду и оплату жилья хватило бы. В перспективе я также планировал развесить объявления о том, что провожу уроки математики для всех желающих, но пока что я должен был «влиться» в рабочий процесс.
По дороге от «Della Valle» до дома Кассини, я всё-же свернул на улицу Змей, где, как я выяснил у Карло, и проживал капелльский колючка Антонино. Я постучался, и дверь мне открыл пожилой синьор с таким же острым носом и чёрными глазами, должно быть, отец певца.
— Моё почтение, синьор Спинози, — поприветствовал я старика. — Я Алессандро Фосфоринелли, бывший солист Сикстинской Капеллы. Пришёл проведать вашего сына и поинтересоваться о его здоровье.
— Знаем, знаем, — с усмешкой ответил Спинози-старший. — Проходите, Алессандро, надеюсь, Тонино не станет кидаться в вас башмаками.
Синьор Спинози проводил меня на второй этаж, где находилась спальня Антонино. Постучавшись, я услышал следующее:
— Прочь, злобные фурии из царства Аида! Не мешайте мне думать о Лете!
Похоже, сопранист впечатлился очередной оперой на античную тематику, подумал я и осторожно заглянул в комнату. Антонино с полностью отрешённым видом сидел в пустой бочке. Вместо одежды на нём было какое-то жалкое подобие греческого хитона, сделанное, по-видимому, из старой простыни.
— Привет, Антонино, — как можно более дружелюбно поприветствовал я сопраниста. — Помнишь морского ежа с балалайкой?
Но Тонино ничего не отвечал. Он бредил. На полке рядом с бочкой я заметил опрокинутый пузырёк, из которого вытекала странного вида жидкость. Нет сомнения, бедняга глушил навязчивые идеи опиумом.
Поняв, что добиться адекватного ответа от Спинози будет невозможно, я собрался уже было уходить, как вдруг взгляд мой упал на портрет, валяющийся на подушке. На портрете была изображена юная девушка в пышном платье, с чёрными кудрями и острым носом. Лицо её казалось непропорциональным, правый глаз её был больше левого, а над правой бровью красовалась бородавка.
Послушайте, кого-то эта девушка мне напоминает… На оборотной стороне портрета была надпись: «Антонина Спинози. Автопортрет». В какой-то момент я ощутил дежа вю, которое было прервано пронзительным криком с первого этажа:
— Джузеппе! Старый ты козёл, иди ужинать!!!
Весь последующий вечер я провёл в «тягостных раздумьях»…
