Поставили, что называется, винду на макбук! Я почувствовал себя просто аллегорией нелепости и идиотизма. Тощий, жилистый, костлявый парень в розовом женском платье с кринолином. Потрясающе. Осталось только напиться, и будет сцена, как в рекламе из детства:
— Ты кто?!
— Я? Белый орёл!
Наконец я, как «бабка на чайник», вылез на сцену, вероятно, вызвав своим видом у хореографа культурный шок, поскольку тот переменился в лице не в лучшую сторону, но ничего не сказал.
Дальнейшие два часа Сальтарелли безуспешно пытался объяснить, какие движения необходимы для моей роли. Казалось, что задача невыполнима, если бы я вовремя не вспомнил то, что могло бы мне помочь.
«Спокойно, Санёк, включай дополненную реальность!» — думал я, сканируя взглядом движения хореографа. По сути, все сценические движения состояли из элементарных перемещений.
«Так, правую руку вправо и на десять сантиметров наверх, левую руку вверх и повернуть на шестьдесят градусов», — командовал я сам себе, представляя себя вездесущим исполнителем-черепашкой из школьного курса информатики. Надо сказать, я успел записать за хореографом движения и теперь лишь воспроизводил их по зафиксированной схеме.
В памяти неожиданно всплыли аналоги из курса общей физики. Так я представил, что моя рука — это радиус-вектор точки в сферической системе координат, а я управляю этой точкой, меняя её положение, оба угла — вокруг оси и вверх, а также скорость и ускорение, следя за тем, чтобы последнее было постоянным, то есть без рывков.
— Плавнее, синьор, не так резко! — командовал хореограф.
Плавнее? Что ж, я, кажется, знаю, с чем теперь сравнивать сценические движения для пантомимы. Вспомнив курс численных методов, я представил, что мне нужно рукой провести линию через воображаемые точки в пространстве. И вместо кусочно-линейной интерполяции использовать для гладкого соединения точек полином, например, Лагранжа.
Но всё равно мои движения по их мнению не соответствовали стандарту, и я вынужден был провести более трёх часов за репетицией.
Вспомнился мой старый добрый университет и ставшие традиционными дополнительные часы якобы самостоятельной работы в аудитории.
Так получилось, что лекции по теории графов были поставлены у нас первой парой, а преподаватель читал свой предмет столь монотонным и тихим голосом, что студенты прозвали его дед Морфей. Меня не раз вырубало на парах этого повелителя сна, как следствие, первую контрольную по предмету я с грохотом провалил и вынужден был остаться после пары на дополнительные часы.
Это был второй курс, насколько я смутно помню. Смутно, потому что на тот момент опять поссорился с родителями и жил в северной части города у деда Гриши в каморке, где мы пили водку по вечерам, пропивая его пенсию и мою жалкую стипендию, которой я вскоре и вовсе лишился.
Но к утру я, тем не менее, просыхал и плёлся в университет за новой порцией троек.
Помню один неприятный эпизод. Когда у нас с дедом не осталось денег, я рискнул позвонить маме и попросить пару тысяч до следующей недели. Мама приехала, отругав меня и своего отца, прибрав совершенно замусоренную квартиру, а вместо денег оставив мешок картошки и ещё каких-то овощей (дед ударился в вегетарианство ещё в девяностые и меня приучил). Таким образом мы остались без «топлива» на всю неделю. Вскоре родители всё-таки забрали меня домой, сочтя, что безопасность в данном случае важнее свободы.
К слову, в тот же год зимой я, кажется, здорово ушибся, когда пошёл встречать младшую сестру и её друга с концерта какой-то модной рок- или поп-группы. Я еле стоял на ногах, но в итоге всё-таки упал, и подросткам пришлось тащить меня под руки в травмпункт.
Впервые за несколько лет мне стало неожиданно стыдно за этот поступок. Что, если у сестры из-за меня произошёл конфликт с тем парнем, который ей вроде бы нравился? Может он перестал с ней дружить из-за вредного старшего брата-пьяницы?!
Последующие два часа Сальтарелли промывал мне мозг сомнительной идеологией:
— Артист обязан полностью перевоплощаться в того героя, роль которого он исполняет! — активно жестикулируя, вопил хореограф. — Вы не просто должны изображать женщину, но почувствовать себя женщиной. Это ведь не так сложно, с учётом вашей особенности…
— Прошу меня извинить, но я не согласен, — я старался быть хладнокровным и еле сдерживался, чтобы не скрипнуть зубами от злости. — Театр это красивая иллюзия, в которую должен верить зритель, но не актёр! Что будет, если я буду играть Ромео и каждый раз чувствовать, как герой умирает? Что от меня останется? Но главное не это. Можно сколь угодно глубоко входить в образ, болеть и мучиться вместе с персонажем, а из зала крикнут: «Не верю!».
Несмотря на то, что начал я довольно спокойным тоном, к концу монолога меня всё-таки сорвало на крик. Видимо, моя гневная речь произвела впечатление на постановщика, поскольку у последнего загорелись глаза.
— Это было великолепно! Сколько эмоций! Синьор Фосфоринелли, вот это то, что нам нужно для вашей роли во втором действии. Запомните это состояние.
