— А смысл, Алессандро? Учиться десять лет, чтобы стать ничтожеством, которое ни на что не способно? Зачем музыка? Зачем театр?
Тут я понял, что дальнейшая дискуссия невозможна, и решил как-то перевести тему.
— Хорошо. Я понимаю, что мы ничтожны. Но ты, конкретно, что-то делаешь для того, чтобы быть полезным обществу? Я вот, например, разбираюсь в математике и могу помочь начинающим инженерам. А ты?
— Башмаки починяю, — угрюмым сопрано ответил синьор Долорозо.
Через час все артисты были в сборе. Кроме Диаманте, который явился позже всех, потому что накануне предпринял попытку напиться, но его вовремя остановили и заставили проспаться перед премьерой. Его товарищ Консолоне был страшно зол, ругал на чём свет стоит нерадивого коллегу, срываясь на младших артистах, хореографе и пару раз даже нахамив композитору Альджебри.
— Маэстро, скажите пожалуйста, будет ли присутствовать в зале синьор Кассини? — обеспокоенно спросил я, не желавший показываться на глаза возлюбленной в таком виде.
— Конечно, Алессандро. Всё-таки эта опера и его творение тоже.
Вот теперь я точно пропал, в отчаянии подумал я. Конечно, Доменика уже несколько раз приходила на репетицию, чтобы убедиться в качестве исполнения своим учеником написанной ею же музыки, но вот на генеральную репетицию — с оркестром, декорациями и, что самое главное — в сценических костюмах, явиться не смогла из-за каких-то проблем в Капелле. Поэтому обладательницу титула «Мисс Фурия 1726» она ещё не видела.
Битый час я уговаривал и убеждал себя в неизбежности выхода на сцену. Нет, боязни публики у меня никогда не было, да и партию я знал уверенно, даже пластический номер последние несколько дней выходил довольно сносно. Но вот выйти на сцену в женском платье и накрашенным, как старая макака, зная, что из зала на тебя будет смотреть твоя женщина?! О, лучше б я сдох! Я не испытывал такого стыда даже в тот день, когда я позволил себе раздеться в её присутствии, ведь это в какой-то степени естественно, да и я не был уверен, что Доменика не является парнем-«виртуозом». Сейчас же весь этот цирк меня страшно угнетал и унижал в её глазах. Что ж, маэстро, я покажу тебе такую Филомелу, после которой единственной твоей любимой поэтессой станет Сапфо.
До спектакля оставались считанные секунды. Наконец оркестр грянул первые аккорды увертюры. Находясь вместе с остальными в кулисах (занавеса в те времена в театрах не было), я с замиранием сердца ожидал своей участи. Сердце бешено колотилось, руки вспотели, отчего белые атласные перчатки стали мокрыми. Хотелось просто всё бросить и сбежать куда глаза глядят. Но я не мог подставить любимую. Ради тебя, о Доменика, я взойду на этот эшафот славы и позора. И я должен быть сильным.
Взглянув на надменного Консолоне в гротескном костюме с доспехами и шлеме с перьями, уже сейчас сильно напоминавшего птицу; затем на безразличного и угрюмого Долорозо в зелёном платье и диадеме, которому было глубоко плевать на всё происходящее; на совсем юных дебютантов, похожих на фарфоровых кукол, но совсем не по-детски смотрящих на мир, я наконец успокоился, объяснив себе, что всё это всего лишь спектакль, который мы сыграем и забудем, как страшный сон.
И вот оркестр отыграл увертюру, а на сцену медленно и с пафосом прошествовал синьор Диаманте в роли Юпитера, за которым несли золотой шлейф пятеро мальчиков-амуров. Из зала послышался свист и крики. Я с опаской высунул нос из кулисы и увидел, что у некоторых зрителей в руках плакаты с лозунгами вроде «Долой Диаманте!» или «Консолоне — старый дурак!». Некоторые выкрикивали эти лозунги и получали по шапке от сидящих рядом инакомыслящих зрителей.
Честно говоря, пел Диаманте неважно, тем более с учётом того, что вчера всё-таки выпил. В итоге разряженный в золотое Юпитер вынужден был сократить десятиминутную арию в два раза, поскольку из зала крикнули: «Закругляйся!», а затем в него прилетело надкусанное яблоко. Вот вам и настоящие любители айфонов! Сразу вспомнился инцидент с одного футбольного матча, когда какой-то злобный болельщик бросил банан в игрока африканского происхождения. Обиженный «виртуоз» прошествовал в кулису, где сразу же сцепился с первым попавшимся под руку — хореографом Сальтарелли.
После сдавшего позиции Юпитера был выход Прокны в блистательном исполнении синьора Долорозо. Певец в зелёном платье с глубоким декольте и с диадемой, украшающей роскошные чёрные волосы до плеч, весьма гармонично смотрелся в женской роли, по-видимому, привык за все эти годы «работать даму» (far la donna). Афинская принцесса в его исполнении казалась мягкой, чувствительной и женственной. По виду и не скажешь, что столь милая героиня впоследствии убила своего сына, а исполнитель полчаса назад выдал депрессивную тираду о бессмысленности искусства.
