Господи! Неужели я неправ?! Неужели я должен потерять себя в этом бесконечном море фиолетовой дряни, которую я ненавижу?
Будто откуда-то извне мне пришло понимание: ненависть допустима, но только по отношению к греху. Но ведь это грех! Peccato nobile, как его здесь называют, пытаясь сделать из «виртуоза» женщину, причём — лёгкого поведения! Нет! Я не куплюсь на это! И никакая Филомела меня на это не раскрутит! Так и знай, вот тебе — я показал отражению в зеркале фигу — на, получай, злюка несчастная! Тебе вовек не сломить характера железного Алессандро!
— С кем ты разговариваешь? — услышал я откуда-то сзади, в дверях гримёрки, тихий высокий голос. Обернувшись, я увидел, что это синьор Долорозо, как всегда грустный и как всегда в светло-синем костюме.
— Извини, репетировал роль на своём языке. Ты в порядке? — вдруг спросил я, обнаружив, что коллега совсем упал духом и не реагировал на мои слова.
— В порядке, — вздохнул певец, снимая с себя одежду: кафтан, камзол, рубашку и, в отличие от меня, даже панталоны, полностью обнажившись в присутствии младшего коллеги.
Долорозо, или как его звали по-настоящему, Сильвио Меркати, лицом весьма симпатичен, а фигура и движения — мягкие и изящные. Его даже можно было бы принять за женщину, если бы не что-то непонятное и отталкивающее в его внешности. Когда же сопранист полностью разделся, я не смог не заметить того ужаса и отвращения, возникшего в моей душе: вторая степень ожирения, непривлекательное тело — не красивое по-женски и не сильное по-мужски, обвисший живот и вялый мужской орган, казавшийся крошечным даже по сравнению с моим. По всей видимости, певец перенёс операцию в раннем возрасте. Жаль беднягу, да и только.
Сильвио молча освободился от всей одежды и облачился в светло-зелёное платье Прокны. К этому времени я уже понял, почему «виртуозы» не надевают ничего под сценические платья. Наступила весна, и за окном жарило, как в духовке. О помещении я молчу, ибо обилие горящих свечей способствовало повышению температуры, а окна не открывались из-за боязни, что кто-либо из певцов простудится. Пот тёк ручьями, грим, естественно, смазывался. Артисты вооружались веерами, а я обмахивался картонкой от декораций, вызывая всеобщий смех. В конце одной репетиции мне всё-таки стало дурно, и я, как зомби, подался в сторону окна, распластавшись на подоконнике со стоном: «Мне плохо!»
Тот же Сильвио несколько дней назад на генеральной репетиции в костюмах заметил, что я позволил себе остаться при «мужском» элементе гардероба и решил подколоть:
— А Филомела твоя — куртизанка, — язвительно сказал певец.
— Нет. Просто «буч», — не менее язвительно ответил я.
— Что значит «буч»? — не понял Сильвио.
— Это… воинственная женщина с острова Лесбос, — как мог объяснил я.
Теперь же эту «невыносимую островитянку» ожидал выход на сцену одного из величайших театров того времени.
Долорозо вызывающе посмотрел на меня. Намёка я не понял, поэтому только его слова: «Помоги завязать корсет» послужили мне сигналом к действию. Я справился с задачей на «четыре с плюсом», грубовато завязав морскими узлами шнуровку, и всё-таки решил сказать:
— Тогда ладно, раз всё нормально. Сильвио, всё-таки я безумно рад, что имею счастье петь с тобой в одной опере. Ты прекрасный певец, — попытался я как-то приободрить Меркати, который, как мне показалось, окончательно впал в депрессию.
— Певец не имеет никакой ценности, — вдруг произнёс он.
— Почему это? — удивился я.
— Очень просто. Если вдруг не станет ни одного сапожника, то людям будет не в чем ходить. А если не станет ни одного певца, даже сколь угодно великого, от этого ничего не изменится.
Да уж. Странная философия, подумал я. Как раз именно сейчас мне и не хватало этой порции уныния, особенно после того, как я решил исправляться. Искушение? Испытание? Что? Неважно. Главное — не поддаваться, иначе будет совсем плохо.
— Изменится. Кто иначе будет приносить людям радость?
— Бутылка кьянти, — столь же равнодушно ответил Сильвио. — Вино точно также возбуждает людей, как и пение «виртуозов».
— Не согласен. Вином злоупотреблять — вредно.
— Пением таких как мы — не менее, Алессандро. Мы бесполезны. В чём польза «виртуозов»? Лучше бы в консерваториях Неаполя воспитывали ремесленников! Кому нужна эта «виртуозная» дрянь?!
От последних слов повеяло «базаровщиной», лягушками и химикатами. Надо же, повезло нарваться на настоящего нигилиста в первой половине восемнадцатого века! Казалось странным, что столь пессимистично настроенный человек умудрился стать хорошим другом моей Доменике. Но потом я вспомнил её же слова о миссии, заключающейся в утешении страждущих. Таковым, судя по всему, и был этот Долорозо.
— Ремесленником может стать каждый, а вот оперным певцом — только тот, у кого есть для этого талант. Чтобы стать тем же сапожником, достаточно выучиться два-три года, и уже неплохо зарабатывать. В то время как для того, чтобы стать певцом-«виртуозом», нужно проучиться лет десять, желательно по десять часов в день.
