— Знаешь, а греческий хитон гораздо больше тебе к лицу, чем это массивное громоздкое платье, — улыбнулся я, подойдя ближе и обнимая её за крепкие, но женственные плечи.
Доменика в тот момент казалась мне похожей на балерину, в изящной фигуре которой сочетаются грация и сила. Да, я повторю это ещё раз, теперь уже не имея ни капли сомнений и зная, о чём говорю. Существует мужская сила и женская, и обе из них — неравнозначны и несравнимы, подобно силе тяжести и силе упругости. Мужская сила — подавляющая, женская же — поддерживающая и утешающая. И, Доменика, ты как раз обладаешь этой силой, которая и играет решающую роль в том, чтобы влюблённый в сильную женщину не упал духом и не поехал от тяжёлой жизни всеми молекулами сознания.
— Ах, Алессандро, — вздохнула Доменика, с мученическим выражением лица надевая последовательно три нижних юбки. — Ты даже не знаешь, сколько потратил на это платье дон Фосфорини.
Судя по количеству дорогого материала, серебряной вышивки, жемчуга и кружев, я и так понял, что князь угрохал немалые деньги на этот сомнительный шедевр. Неужели настолько любит своего завалящего «сына»-кастрата, что заботится не только о нём самом, но и о своей будущей «невестке»? Или пытается теперь загладить вину перед «сыном» и его учителем за то, что последнему пришлось взять на себя всю ответственность за обучение и воспитание первого, в то время как сам князь не уделил этому ни минуты своего времени? Или же… Доменика в очередной раз оказалась права, а я ошибочно диагностировал у неё паранойю? Если честно, от подобных мыслей мне стало несколько тоскливо, но я прогнал это чувство. Не до того сейчас.
Поэтому, подавив в себе тоску и непреодолимое желание дальше любоваться на полуобнажённую живую римскую статую, я, закатав рукава, снял с вешалки платье Минервы, которое весило килограмм примерно пять или шесть, и в буквальном смысле помог Доменике забраться в него, как в скафандр. После чего я молча и терпеливо завязал ей шнуровку.
— Ты прекрасна, — прошептал я, когда, отойдя на несколько шагов, взглянул на неё.
— В таком платье любая девушка будет прекрасна, — улыбнулась Доменика.
— Нет. Для меня не существует других девушек, кроме тебя, — тихо ответил я, подойдя близко к возлюбленной и взяв её за руку.
— А это что? — с подозрением спросила синьорина Кассини, наконец обратив внимание на повязку на моём левом запястье, которую я всё это время тщательно скрывал под длинными манжетами Мишкиных костюмов.
— Так, ничего особенного. Поранился гвоздём, когда баню строили, — ничего умнее я придумать не смог.
— Покажи, — попросила Доменика.
— Зачем? Уже почти зажило, — уверял её я.
— Скажи мне правду, — вдруг ни с того, ни с сего сказала она. — Ты сам это сделал. Причём до того, как начал помогать дону Пьетро.
— Откуда ты знаешь? Князь сказал, да? — уже начал злиться я.
— Нет. Когда я приехала, ты выглядел очень плохо. Так люди выглядят при потере крови. Поверь, я знаю, о чём говорю.
— Ошибаешься. Это потому, что я в честь своего варварского похищения устроил голодовку, — объяснил я.
— О, ещё и голодовку! — возмущённо воскликнула Доменика. — Да я с тобой поседею раньше времени!
— Отлично, а потом в петербургских «Ведомостях» напишут: «Доменика Мария Фосфорина, в девичестве Кассини, выйдя замуж за сына князя Фосфорина, взяла от мужа не только фамилию, но и несколько белых прядей».
— Ах ты негодяй! — воскликнула синьорина Кассини.
— Ладно. Скажу. Я упал ночью в коридоре и поранил руку, — мои слова звучали неправдоподобно и неубедительно. — Ну, и как следствие, утекло много крови.
— Это ужасно, — вздохнула Доменика. — Будь осторожнее, Алессандро. Я не хочу потерять тебя раньше времени.
— Кстати, Доменика, — мне внезапно пришла в голову очень странная мысль, и я, уже частично разбираясь в намёках «внутреннего экстрасенса», решил, что нужно её озвучить. — Ты не хочешь надеть панталоны под платье?
— Зачем? — удивилась моя прекрасная римлянка. — Ты намекаешь на то, что раз я, к своему величайшему стыду и сожалению, потеряла невинность до брака, то должна одеваться подобно венецианским куртизанкам? Да как тебе не стыдно!
— Бред, достойный воспитанницы безумного кардинала, — обиделся я, вновь сочтя взгляды Доменики чересчур устаревшими. — Это на случай, если юбка вдруг отвалится.
— С чего вдруг? — засмеялась Доменика. — Ну, а если и отвалится, то под ней есть целых три шёлковых юбки и рубашка. В любом случае никто ничего не заметит. Я всё предусмотрела ещё при кройке платья: даже декольте в нём доходит лишь до ключиц, а жёсткий корсет неплохо скрывает грудь.
— Что-то у меня предчувствие плохое, — честно признался я. — Может, ну её, эту премьеру? Сходим лучше в кафе, мороженого поедим.
— Ты как, на солнце перегрелся? — возмутилась Доменика. — Ещё отговаривать меня будешь перед самым спектаклем, на радость Долорозо, которого не взяли на эту роль по требованию его бывшего покровителя и который теперь каждый день приходит в гримёрку говорить всем нам гадости? Что вот тебе в голову взбрело?
