— Не знаю я, спроси что-нибудь попроще, — вздохнул я: на душе почему-то скреблись помойные кошки.
Итак, моя прекрасная принцесса наконец-то готова для выхода на сцену. Признаюсь, это было великолепное зрелище, когда Доменика в расшитом золотом светло-голубом платье с нарисованными на нём волнами, в шлеме с целым букетом зеленоватых перьев и парчовом плаще грациозно прошествовала по дорожке, ведущей из дома к калитке и подошла к карете, запряжённой четвёркой вороных коней.
«Э! — сказали мы с Петром Ивановичем»[79], — так и вспомнилась эта фраза, когда две пары тёмно-стальных фосфоринских глаз изумлённо устремились на шедевр античного искусства в истинно барочном оформлении.
— Нет слов, настоящая княгиня! — искренне восхитился Пётр Иванович, приближаясь к Доменике. — Вы позволите вам помочь?
— Простите, позвольте мне? — как можно более вежливо спросил я, подходя к ней ближе.
— Прощу, но не позволю, — усмехнулся князь, протягивая ей руку.
— Тогда я ещё раз попрошу позволить, — гнул свою линию я, подходя ещё более близко к Доменике.
В конце концов мы с моим достопочтенным предком чуть не подрались, устроив настоящий «дэдлок» в отдельно взятой программе — ситуацию, когда два потока бьются за один ресурс, но в итоге лишь блокируют друг друга, и, тем самым, ни один не получает к нему доступа. Заходя немного вперёд, признаюсь, что это были «первые ласточки» грядущей «фосфоринской весны».
Вопрос был решён самым неожиданным образом, когда синьорина Кассини, посмотрев на нас с укоризной, сама забралась в карету, а мы лишь успели подобрать шлейф от плаща и последовать за ней. Расположившись на сидении напротив Доменики, князь втащил меня за руку в карету и крикнул кучеру: «Трогай!»
Проводив Доменику до дверей гримёрки и искренне пожелав ей успешного выступления, мы с Петром Ивановичем поднялись в боковую ложу, откуда и предполагалось смотреть спектакль. Надо сказать, расположение точки наблюдения нам обоим не понравилось, и мы, как два старых деда, до самой увертюры ворчали, что сидеть с повёрнутой головой неудобно. Но ничего не попишешь: центральные ложи занимало многочисленное духовенство и высшая римская аристократия. И если первые ещё как-то держали себя в руках, сохраняя лицо, то вот последние, если честно, вели себя не лучше питерских гопников, разговаривая в голос, щёлкая тыквенные семечки и кидая очистки в партер.
— Что за народ! — возмутился Пётр Иванович. — Где едят, там и мусорят!
— Согласен, — усмехнулся я, невольно сравнив мусорящих зрителей с безответственными «си-плюс-плюс»-разработчиками, которые выделяют память под объекты, но не удаляют их после использования, тем самым вызывая утечки памяти.
Вскоре в зале погасили свечи, и оркестр заиграл торжественную увертюру. Честно, после почти что месяца непрерывных выстраданных репетиций и до сих пор не утихшего адреналина с моего триумфального дебюта, непривычно было сейчас сидеть в ложе с аристократией и лишь нетерпеливо созерцать увлекательнейшее действо. Это было подобно тому, как после увлекательной 3D-гонки ты сидишь на диване и наблюдаешь за игрой соседа. Да, это звучит парадоксально, но даже несмотря на утомительные многочасовые репетиции, оскорбления со стороны коллег и унижения со стороны хореографа, мне вновь захотелось вернуться.
Меня тянуло на сцену, словно шуруп к намагниченной отвёртке. Хотелось вновь выйти туда, чтобы поделиться со всеми пришедшими единственным, что оправдывает моё существование — своим голосом, льющимся бесконечным потоком в сердца людей. Но что ж, как говорится, хорошенького понемножку. Выступил, получил свою порцию лавров с яблочным привкусом и ладно. Я всё равно благодарен Господу и своей благодетельнице Доменике за тот незабываемый вечер.
Оркестр заиграл вступление к первой арии Минервы, и под всеобщие аплодисменты и одобрительный свист, на серебряной ладье, нос которой был украшен серебряной головой совы, выплыла моя мечта, ослепительная Доменика, единственная и неповторимая женщина на римской сцене, своей красотой и гармоничностью затмившая роскошно одетых, но безнадёжно неуклюжих и нескладных «виртуозов».
Когда Доменика допела свою первую арию, зал взорвался овациями. На сцену летели цветы и кружевные шарфики — похоже, что присутствующие в зале дамы неожиданно для себя сменили ориентацию. Народ кричал: «Bravo, ragazzo rosso!», а синьорина Кассини лучезарно улыбалась, подняв правую руку и проведя ею в воздухе горизонтальную линию, словно фея невидимой волшебной палочкой рассыпала волшебство по залу. Из бенуара, лож и партера слышались восторженные возгласы вроде: «Вот это идеальный кастрат!» или: «Он рождён, чтобы играть женщину!», а мы с Петром Ивановичем лишь криво улыбались при этих словах, про себя посмеиваясь над наивной публикой, и как малые дети искренне радовались столь головокружительному успеху прекрасной Доменики.
