– Ну, вы же сейчас ничего не фантазировали. Тем более Санек с Никитой. Это реальность, но маленько другая.
– А з-змея? – вздрогнула Таня.
– Танюш, а ты Рите комплимент тогда хотела сказать? Гадость. Вот оно и вылезло. Хорошо бы навсегда уползла.
– Почему ты тогда молчал все время, – раздраженно спросила Рита.
– Да вы чё, девчонки. Я просто анализировал. Думаете, до меня сразу дошло. Но ситуации повторяются и повторяются.
– А болото? – Никита смотрел себе под ноги, как тогда, боясь поднять глаза.
– Твое болото личное. Ты же вылез из него сухим.
– Но вы реально меня вытаскивали, – почти закричал Никита.
Макс пожал плечами:
– Видно очень реальное болото. Я не знаю, о чем ты тогда думал.
Санька сидел в стороне, еще надутый, пытаясь поймать бегающий огонек, который то убегал, то исчезал, то появлялся в другом месте.
– Интересно, а как может выглядеть, например, признание в любви? – медленно проговорил Никита.
– Во, а ты признайся, – хмыкнул Санек.
Никита со всей серьезностью, ни на кого не глядя, стал копаться в своей памяти и нашел строки, которые когда-то поразили его. Впрочем, не сами строки, а их история.
– Вздыхаю, словно шелестит листвой
Печальный ветер, слезы льются градом,
Когда смотрю на вас печальным взглядом,
Из-за которой в мире я чужой.
– Никита, это твое? – изумилась Таня.
– Ничесе…– протянул Санек. Лицо его вытянулось, как будто увидело призрак.
– Мне было лет десять. Я прочитал о поэте Петрарке. Кажется, в средние века жил. Он в юности увидел девушку и полюбил ее. Любил ее всю жизнь до ее смерти, так ни разу с ней даже не заговорил. Всю жизнь в ее честь писал сонеты. Это меня так потрясло, глупый был. Это один их сонетов. Я выучил несколько.
Улыбки вашей видя свет благой,
Я не тоскую по иным усладам,
И жизнь уже не кажется мне адом,
Когда любуюсь вашей красотой.
Никита старался представить себя этим поэтом, его возлюбленную и читал старательно и с чувством.
Неожиданно для себя он вошел в роль и почувствовал внутренний трепет и волнение. Сердце стало звучать гулко, вторя ритму строк сонета. В носу даже защипало.
Но, стынет кровь, как только вы уйдете,
Когда покинут вашими лучами,
Улыбки роковой не вижу я.
И, грудь открыв любовными ключами,
Душа освобождается от плоти,
Чтоб следовать за вами, жизнь моя.
Все притихли. В какой-то момент чтеца охватило зеленое искрящееся облачко. В районе груди появилось завихрение, и вдруг вверх выстрельнул изумрудный луч. Он изогнулся, как ветка и стал обрастать искрящимися розовыми, оранжевыми, алыми завитушками. Вихрь охватил всего Никиту и отделился от тела, унося за собой «цветок», стал поднимать его вверх. Вокруг него задрожал воздух.
– Как красиво, – не выдержала Таня.
– Что ты хочешь – цветок любви, – прошептала Рита.
– Так вот ты какой, цветочек аленький, – съязвил Макс.
Они залюбовались этим Никитиным творением, которое жило уже само по себе, разрастаясь, изменяясь, становясь еще более изысканным. И тут стало заметно, что с левой стороны «цветок» стал чернеть, как обгоревшая бумага, сникать, съеживаться
– Так. Кто подумал каку? – Никита обернулся.
– Не я! – одновременно откликнулись девчонки.
Рядом стоял Санек.
– Чушь собачья. Что вы на меня смотрите? Я не знаю никакой любви. Вы ее видели? Ах, да папочка, мамочка. Я не знаю, что такое. Папа – это завхоз тебя тряпкой огреет, чтобы не лез, куда попало. Мамочка? Никогда не знал такую. Вы знаете, как на нас в детдоме смотрят. Как на сироток… Бедненькие детки, которые никому не нужны.
– Да ладно. Не все так шоколадно. – Таня состроила брезгливую гримасу. – А ты не знаешь, как мамочка очередного папашку приводит. Она личную жизнь устраивает. А папашки все, как на подбор, любители веселой жизни… за счет нас. А бывают и такие, что за коленки хватают. А мама просто не замечает. Думаешь, мы им нужны?
Рита фыркнула:
– Мы, говорят, потерянное поколение. Родители выживают, а дети мешают. Настолько мешают, что домой идти не хочется. Все выясняют, кто больше денег приносит.
– Вы! Вы не понимаете! Это вы еще жалуетесь! Когда вы болеете, мама трогает ваш лобик? Или ждет, когда ты сдохнешь? А когда я болел, в первый раз понял, как ждут твоей смерти. Я слышал, я своими ушами. Они думали, что ничего не слышу, говорят: « Не жилец совсем. Ну, может быть и к лучшему, что мучиться». И еще так добавили: « Да побыстрее бы». Я жить хочу и не мучиться. Слышите?
Сашку затрясло. С него слетела маска спокойствия и равнодушия.
– А чем ты болел? – тихо спросила Таня.
– Менингитом. Думали, калекой останусь. Черта с два!
– Это у тебя от этого походка…извини
– Да. Я знаю свою кликуху. Нормально, приклеят на человека «червяк» и ждут, что этот червяк ему в ножки кланяться будет.
Никита слушал ребят и почувствовал себя счастливым. Конечно, были трения «отцов и детей», но знал – его любят. Нотации, выяснения отношений только потому, что им не все равно, с ним, с их сыном происходит. И именно сейчас он понял, что они для него пока самые дорогие люди.
