«В лечебнице я перечитал
«Я не желаю возвращаться ни в Биль, ни в Берн. Здесь, в Восточной Швейцарии, тоже неплохо. Согласны? Я даже нахожу ее очаровательной. Вы ведь видели, как радостны и добры к нам были сегодня люди! Большего мне не надо. В лечебнице у меня есть все необходимое. Шумят пускай мальчишки. Мне надлежит исчезнуть как можно незаметнее.
Этот день был прекрасен, не так ли? Мы же не солнцепоклонники. Мы любим туманы и сумеречные леса. Я еще долго буду вспоминать серебристо-серое Боденское озеро, сказочных зверей заповедника и сонный аристократический город Роршах».
65-летие Роберта!
Долгий разговор с д-ром Пфистером о физическом состоянии Роберта. В середине марта его пришлось доставить в госпиталь с параличом кишечника; врачи подозревают у него в нижней части толстой кишки раковую опухоль, от которой можно избавиться с помощью небезопасной операции. Роберт принял факт заболевания настолько хладнокровно, словно речь шла о ком-то другом. Более того, уговоры врачей и обеих его сестер согласиться на операцию наталкивались на упрямое «нет». Паралич прошел спустя несколько дней, Роберта вернули в лечебницу, где его состояние заметно улучшилось. По утрам он снова помогает санитаркам убирать отделения, а после полудня, в обычное рабочее время, перебирает чечевицу, фасоль, каштаны или изготавливает бумажные пакеты. В свободное время он любит читать пожелтевшие журналы с иллюстрациями или старые книги. Д-р Пфистер говорит, что Роберт не выказывает желания заняться творчеством. Он питает глубокое недоверие к врачам, медперсоналу и другим пациентам, но умело скрывает его за церемонной вежливостью. Тот, кто не держит дистанцию, рискует быть грубо и хрипло обруган.
Я вручаю Роберту подарки, которые он сдержанно откладывает в сторону. Едва мы покинули лечебницу, он спросил, что я так долго делал у д-ра Пфистера. Я отвечаю, что мы говорили об общих знакомых — врачах из Цюриха. Это объяснение, кажется, успокаивает его, но утренняя прогулка по Дегерсхайму и Могельсбергу в Унтертоггенбурге немногословна. Мой тихий вопрос об операции он оставляет без ответа, я сразу меняю тему, чтобы не расстраивать его еще больше. После обеда мы поднимаемся на холм в окрестностях Херизау и сидим на солнышке с тремя бутылками пива в саду ресторанчика, где Роберту нравится, и болтаем с хозяйкой, которая гремит швейной машинкой. В завершение заходим в кондитерскую, где он с удовольствием сметает восемь пирожных. Вероятно с намеком на свое заболевание, Роберт говорит, прощаясь: «В жизни человека должны случаться и неприятности, чтобы прекрасное отличалось от безобразного как можно отчетливее. Хлопоты — лучший воспитатель».
В день 65-летия Роберта мы договорились, что в следующий раз отправимся через Рикен в Рапперсвиль. У меня в кармане уже лежат билеты, когда в восемь утра я говорю Роберту на вокзале Херизау:
— Сегодня через Рикен!
Испуганный, он сопротивляется:
— Нет, нет, зачем? Я сослан в Восточную Швейцарию и остаюсь здесь. Зачем есть форель в Рапперсвиле, когда можно есть шпик в Аппенцелле?
Я уступаю и говорю, чтобы он сам выбрал маршрут.
— Пойдемте в Петерцелль, уверен, он вам понравится!
— Почему бы и нет?
И вот мы широко шагаем по дороге. «Как же я был счастлив этим утром, — говорит повеселевший Роберт, — когда вместо голубого неба увидел облака! Мне плевать на роскошные виды и декорации. Там, где исчезает даль, ласково приближается близость. Что еще нужно для счастья, кроме лугов, лесов и пары безмятежных домиков?
Кстати, приезжайте теперь лучше по воскресеньям, если сможете! С тех пор как я перестал писать, я не мшу себе позволить такое сумасбродство, как прогулка в рабочий день. Это вносит хаос в порядок лечебницы. Но все же как приятно, когда будни неотличимы от выходных!»
К моему удивлению, по дороге он сам начинает рассказывать о пребывании в госпитале: «Мне очень понравилось в палате. Лежишь как срубленное дерево, и не нужно шевелить конечностями. Все желания засыпают словно дети, уставшие от игр. Ощущаешь себя будто в монастыре или в преддверии смерти. Зачем меня оперировать? Мне и так хорошо. Только когда другие пациенты получали еду, а я — ничего, я становился немного язвительным, Но и это постепенно притуплялось.