Тягостное воспоминание о молодом оборванце с головой, расквашенной в гоголь-моголь, окончательно вывело меня из строя. По содержанию и характеру моего выступления вы, наверное, уже догадались, что я человек чувствительный, из тех, кто воспринимает действительность прежде всего сердцем, хотя это выглядит, как слабость. Но поймите, никому, ни при каких обстоятельствах, даже если он имеет дело с преступным миром и носит оружие, не дано забыть о существовании этого органа своего организма, такого важного, по утверждению философов, и простите, что откровенничаю с вами. Впрочем, я опять отвлекся. Мы прервались на том, что я, человек чувствительный, наделенный, без лишней скромности, отзывчивой душой, испытал второй раз в своей жизни, как мой желудок будто заперся изнутри. Стоило мне поднести ко рту вилку с ломтиком картошки по-креольски или свинины, стоило нацелиться пальцем в молочный десерт, как передо мной тут же возникал жуткий образ несчастного правонарушителя. Поначалу я скрывал от окружающих постигшую меня маленькую трагедию, поскольку не привык плакаться в жилетку при первых же трудностях, но по прошествии четырех дней без крошки сдобы во рту встревожился не на шутку. И я не единственный, кто испытал душевное потрясение, поскольку всегда заторможенный Монтесума, у которого сердце тоже оказалось не каменное, превратился в великого любителя поговорить и совершенно перестал заикаться. Тогда я поговорил наедине с сержантом Чумпитасом и поведал ему о том, что со мной происходит. Он обещал записать меня на прием к врачу нашего полицейского участка. Короче, через неделю, увидев, что улучшение не наступает, меня положили в военный госпиталь, утыкали мою руку трубками, по которым в организм подавался питательный раствор, и каждый день со мной беседовала сеньора по имени Карменсита, по специальности психолог — да-да, сеньоры, вы не ослышались, психолог! Если говорить откровенно, то на вашего покорного слугу Карменсита произвела впечатление слишком юной особы, чтобы заниматься лечением зрелого мужчины с богатым жизненным опытом. По ее просьбе я рассказал о том, что со мной случилось и, на мой непросвещенный взгляд, явилось причиной закупорки пищеварительных органов. Карменсита подтвердила, что у меня наступил шок вследствие психического потрясения. Я, конечно, скрыл этот довольно постыдный диагноз от товарищей, которые приходили меня навещать, сказав им, что страдаю от пищевого отравления, но правда в том, что шло время, и ничего не менялось. Тарелочки с кашкой и овощным супом, которыми кормили в больнице, остывали подле моей кровати, и однажды на меня произвело удручающее впечатление слово, произнесенное лечащим врачом: «Ну, как спалось моему дорогому анорексику?». Как-как, кто я такой? Но врач объяснил, что так называют тех, кто не может есть, и я в тот миг подумал, что жизнь штука и впрямь непредсказуемая. Но даже узнав всю правду, я не испытал никаких перемен и продолжал лежать в одиночестве в своей палате, опутанный проводами не хуже компьютеров у нас в участке, не имея сил подняться с постели, даже чтобы сходить в туалет, извиняюсь за такую интимную подробность.
