— Я же говорил вам прошлый раз — мы договорились, что она придет в семь часов. Раз не пришла, значит, не смогла. А потом, шерсть, которую она купила для моей дочки, в случае чего можно было оставить у дежурной по этажу. И потом, я сказал ей по телефону, что буду в Москве еще дня три.
— Долго вы гуляли?
— Не знаю, что вы называете долго. Вернулся я около десяти, — печально улыбнувшись, добавил: — И алиби у меня нет.
Он замолчал. Молчала и Ефросинья Викентьевна. Потом так же молча оформила протокол, дала подписать Кирпичникову.
— Скажите, Леонид Владимирович, а вы не пытались узнать, что все-таки помешало Маше прийти к вам? — спросила она.
— Как же я мог узнать об этом?
— Но ведь она больше не позвонила вам?
— Если честно, — Кирпичников открытым взглядом посмотрел на Ефросинью Викентьевну, — я просто забыл об этом. Было много разных дел, хлопот.
— А когда вспомнили?
— Когда позвонила жена и сказала, что Маша Постникова погибла. В тот момент я не знал, что ее убили в тот вечер, когда мы должны были с ней встретиться.
«Нет, — подумала Ефросинья Викентьевна, когда Кирпичников ушел, — что-то он не договаривает. О чем-то очень гадком говорили в номере, о чем-то таком, что Маше стыдно было слушать и после глядеть им в глаза. Но почему она не оставила шерсть для Кирпичникова у дежурной?» — Кузьмичева вздохнула.
Семена Перегудова к Кузьмичевой привел майор Синицын.
— Знакомьтесь, — сказал он. — Это Перегудов.
Сеня как-то неловко поклонился.
— А это, — продолжал Синицын, — следователь из Москвы, Ефросинья Викентьевна Кузьмичева. Она хочет с тобой поговорить. Я не нужен?
— Нет. Садитесь, Семен.
Перегудов сел, вопросительно глядя на Ефросинью Викентьевну. «Какое славное лицо, — подумала она, — славное и несчастное».
— Я знаю, вы дружили с Машей.
Сеня кивнул.
— Я вот о чем хотела с вами поговорить. Маша, насколько я знаю, дорожила дружбой с вами и очень переживала, что перед ее отъездом вы поссорились. Мне важно знать, из-за чего произошла ссора.
— Мне не хотелось бы говорить об этом, — Сеня низко наклонил голову. Ефросинье Викентьевне показалось, что в глазах у него появились слезы…
— Я понимаю ваше горе, — мягко сказала она. — Но это может оказаться важным.
— Долгая история, — проговорил наконец Сеня.
— Если хотите, курите.
— После армии я бросил курить… Мы с Машей с первого класса учились… После школы меня в армию забрали, Маша сказала, что будет меня ждать. Все время переписывались. Ну а когда я вернулся, зашел к Машиным родителям, просто так, повидаться… А Иван Иванович, Машин отец, узнав, что я ищу работу, предложил пойти шофером на персональную машину. К начальнику стройтреста Тухманову Артуру Николаевичу… Сначала мне понравилось — машина чистая, красивая. А потом понял, что это дело не по мне.
— Почему?
— Я шофер, а ему холуй нужен.
— Почему же холуй?
— Знаете, этот Тухманов на тех, кто пониже его, как собака лает, зато перед теми, кто выше, на задних лапах пляшет. Противно. Приедут из Москвы в Угорье какие-нибудь начальники, он им банкеты в ресторанах заказывает. А я сижу, жду до часа ночи. Потом им какие-то коробки развожу в гостиницы, санатории, на вокзал, — сувениры называются. Мне разве за это зарплату платят? Знаете, я бы закурил, если б у вас оказалась сигарета.
У некурящей Кузьмичевой всегда была в столе пачка сигарет и спички для подобных случаев. Она достала их, положила на стол.
— А поссорились мы из-за «кормежки».
— Какой кормежки? — Ефросинья Викентьевна недоумевающе посмотрела на Семена.
— Ну, заказы такие специальные, для начальства. Из дефицитных продуктов. Каждую неделю кило по десять — двенадцать. У Тухманова язва желудка, ему тяжелое поднимать нельзя. Это я понимаю и не против съездить и привезти ему этот заказ. А потом он его перераспределяет, я еще кому-то коробки растаскиваю. Кому коньяк, кому икру… Не знаю, где он столько денег берет. Хотя, по правде говоря, когда я заказы получал, то денег никаких не платил. В общем, надоело мне все это, и я решил: ну его, этого Тухманова, в болото. И перешел на грузовик.
— А почему вы эти заказы кормежкой называете?
— Их в магазине так зовут.
— Понятно… Но при чем тут Маша?
— Как раз перед отъездом она меня спрашивает, почему я ушел от Тухманова. Мол, папу поставил в неловкое положение. Он тебя порекомендовал, а ты подвел. Я ей объяснил. Она говорит: «Ну и что, тебе трудно было?» Говорю, не в этом дело, тут жульничество какое-то. Приезжаю, мне дают коробку весом в пуд, а деньги не спрашивают. А Маша говорит, может, он раньше платил или позже. Да где ж, говорю, раньше, что ж он, специально пешком в магазин, что ли, ходит? А Маша говорит, я тоже брала как-то для папы заказ, а деньги не платила. Он как-то из зарплаты перечисляет. Я разозлился и говорю: значит, твой отец тоже этой «кормежкой» пользуется. Теперь, мол, мне понятно, почему, когда я про Тухманова пытался ему объяснить, он меня и слушать не стал. Маша рассердилась, сказала, чтоб я не смел про ее отца гадости говорить… — Он замолчал, а потом тихо добавил: — И пощечину мне залепила. Ну и убежала… Дурак я, конечно, что сказал об отце.
