— И последний вопрос. — Ведерников добродушно поглядел на Полькина, помаргивая светлыми ресничками. — Допустим, вы ошиблись, плохо разглядели, что написано в накладной. Но почему тогда на некоторых тушках кур оказалось клеймо, где сказано, что это первый сорт?
— Понятия не имею. Может быть, на складе спутали…
— Не могут на складе спутать. И это вы не хуже моего знаете. Первый и второй сорт держат в разных помещениях.
— Не знаю, как это получилось. — Полькин изо всех сил старался держаться спокойно. В торговле он работал много лет, имел большой опыт и понимал, что дела его обстоят неважно. «Не знаю» — не очень убедительный аргумент против документа.
— Придется взять с вас подписку о невыезде, — сообщил Ведерников. — Будем разбираться.
Полькин взял ручку, расписался, подумав, что клетка захлопывается.
Он вышел на залитую солнцем улицу, заполненную разноцветной шумной толпой отдыхающих, сел в накалившиеся на солнце «Жигули», открыл окно. Руки у него тряслись, он никак не мог включить зажигание, ему ужасно захотелось напиться. Но делать этого было нельзя. Надо было ехать на работу, делать вид, что все идет нормально. «Нет, — думал Полькин, — не может быть, чтоб я не выпутался. Выпутаюсь. Трусы погибают первыми». Эту фразу он где-то вычитал, и она ему крепко запомнилась. Однако снять стресс ему, как он полагал, было необходимо. И, зайдя в свой кабинет, он позвонил Нате.
— После работы приеду, — сказал он.
— Я буду ждать, — проворковала в ответ Ната.
Полькин собирался быть у нее через два дня, и то, что он пообещал приехать сегодня, Ната восприняла как факт положительный в их отношениях. «Значит, соскучился», — радостно подумала она.
Конечно, Полькин не собирался рассказывать Нате о своих неприятностях. По ее понятиям, он занимал большую должность, и она смотрела на него снизу вверх, хотя они были примерно одного роста. Ей и в голову не приходило, что на свою зарплату он никак не мог приобрести «Жигули», покупать дорогие костюмы, а шампанское и коньяк завозить к ней домой сразу ящиками. Все это складывалось из копеек, на которые обсчитывали, обманывали в руководимом им гастрономе покупателей. И, кстати, ее копейки и грошики тоже были в его «Жигулях», костюмах и, может быть, во французских духах, которые он часто дарил Нате.
Когда Полькин приехал вечером к Нате, он увидел накрытый белой скатертью стол, украшенный цветами. Стояли хрустальные бокалы, бутылки с красивыми наклейками, вазы с фруктами. Не снимая пиджака, он присел на стул, налил полный фужер коньяку и залпом выпил.
— Ты что? — испуганно спросила Ната.
— Ничего, — он слегка улыбнулся, чувствуя, как спадает напряжение. — Ничего, Натка, прорастем.
Он притянул ее к себе, посадил на колени.
Жена Постникова после гибели дочери не могла находиться в доме, где все напоминало о Маше. Вернувшись из Москвы с похорон, она через несколько дней уехала на Украину к родителям. Постников остался один, и, пожалуй, так оказалось даже лучше. Слышать рыдания жены было невыносимо. Хотя Постников видел дочь мертвой, ему все время казалось, что произошла какая-то ошибка, вот откроется дверь и войдет Маша, улыбаясь своей чуть застенчивой, прелестной улыбкой. Порой ему казалось, что он слышит ее голос…
Возвращаясь домой в пустую квартиру, он часами сидел за письменным столом и смотрел на стоявший там портрет дочери.
Постников не помнил родителей, они погибли в войну, когда он был совсем маленьким. Вырос он в детском доме, знал нужду, одиночество и поэтому стремился сделать все, чтоб девочки не касались ни лишения, ни обиды. Она, Маша, была, пожалуй, главным смыслом его жизни. Конечно, он любил жену, с увлечением работал, ему нравилось дело, которым он занимался. Но когда он думал о будущем, мечтал о чем-то, основное место в его мыслях занимала все-таки дочь.
Позвонил телефон. Постников снял трубку. Это был Полькин, по голосу Иван Иванович понял, что он пьян.
— Иван, — спросил Полькин. — Ну, что будет-то?
Постников не ответил. Вздохнул, положил трубку и выключил телефон.
История с Полькиным была ему неприятна, приятельство с ним накладывало тень на его репутацию. Впрочем, думать об этом Постникову не хотелось. Он посмотрел на часы, было без трех минут девять. Включил телевизор, ожидая, когда начнется программа «Время».
Каждое утро Вадим Петрович Ведерников выпивал две чашки крепчайшего кофе, выкуривал сигарету и, обложившись актами ревизий, накладными, бухгалтерскими книгами, углублялся в работу. Помаргивая светлыми ресницами и время от времени пошмыгивая носом, он выписывал аккуратным почерком длинные столбцы цифр и просчитывал их на счетной машинке.
Из кабинета он почти не вылезал, лишь иногда брал машину, ездил по разным организациям, проверял какие-то документы, разговаривал с людьми, что-то писал в свои блокнотики, которых у него почему-то всегда было несколько, и возвращался к письменному столу.
