Мы посидели еще несколько минут, и я почувствовал, что мне нужно отлучиться в туалет, и я сказал об этом маме и ушел. И там долго мыл руки, и смотрел в мутное зеркало, и пытался понять, нравится ли мне мое лицо или нет. Не пришел ни к какому выводу. Отдельные части мне нравятся, а другие нет. Меня раздражает, что у меня начали расти усы, но они не настоящие, а похожи скорее на черный пух. Я один раз сказал маме, что устал носить на лице это уродство. Но мама сказала, что это не уродство, а милые юношеские усики и что я могу, конечно, их сбрить, но тогда очень скоро придется бриться каждый день. И теперь я никак не решу, стоит ли их сбривать.
А когда я с этими своими несбритыми усиками и чистыми до скрипа мокрыми руками вернулся к кабинету, то мамы на скамейке уже не было.
Вообще не было никаких взрослых. Сидели и бегали всякие дети, и, конечно, вопили, потому что иначе они, по-моему, не умеют. А взрослых не было ни одного.
И этой злобной девушки, которая надо мной смеялась в школе, тоже не было.
И я никак не мог понять, что мне теперь делать, и немного посидел на скамейке. Не происходило ничего. И я пошел в кабинет врача, в который должен был зайти вместе с мамой и в который еще до этого ворвался Калинкин отец.
Я постучал, но на стук никто не ответил, и тогда я открыл дверь.
Там было темно.
Видимо, оттуда уже все ушли, пока я был в туалете. И врач, и Калинкин отец, и моя мама, если она вообще сюда заходила. Так я подумал. И просто закрыл дверь. И постоял немного около двери, потому что не знал, куда теперь идти, а потом зачем-то пошел к соседнему кабинету, и постучал, и снова не дождался ответа, и открыл дверь, и убедился, что за дверью горит свет, и сказал:
– Прошу прощения, можно?
И шагнул в кабинет.
И там, в кабинете, за столом сидела женщина в белом халате. Она смотрела в чью-то медицинскую карту, а карта лежала на столе. Она просто смотрела в карту и ничего больше не делала, не писала, не переворачивала листки, и у нее были большие очки и почти белые волосы, но не седые, а специально покрашенные, и она была очень худая, и халат был ей немного велик.
И я сказал ей:
– Простите, но я хотел бы узнать, не заходила ли к вам сюда моя мама.
И она сначала не смотрела на меня, а все смотрела в карту, а потом медленно повернула ко мне голову и очень громко спросила:
– Какой участок?
Все пациенты в поликлиниках разделены по участкам, чтобы врачам было удобнее. Так мне объясняла мама.
И я тогда сказал:
– Пятнадцатый.
И женщина начала говорить еще громче.
Она говорила:
– Пятнадцатый участок – это не этот кабинет! Пятнадцатый участок – это соседняя дверь! Чего вы лезете, чего вы претесь к врачу чужого участка, я прямо удивляюсь! Я одного не могу понять, неужели сложно запомнить, в какой вам кабинет! Если с памятью проблемы, так обращайтесь в регистратуру и уточняйте! У меня уже ни сил, ни времени объяснять вам элементарные вещи!
Я еще раз спросил ее, не было ли здесь мамы. И еще раз спросил. Но она не слышала, потому что все время разговаривала. Она все говорила и говорила об участках, и о том, что у нее нет сил, и что мне не сюда, и что у нее много работы. И я не стал ее дослушивать, а ушел и закрыл за собой дверь.
Я спустился на первый этаж, туда, где регистратура и гардероб. Я хотел спросить о маме у служительницы гардероба, но он был почему-то закрыт, и никакой служительницы не было. Это было странно, потому что в гардеробе висела разная верхняя одежда, а это означает, что множество пациентов еще не забрали свои вещи и находятся в поликлинике. Я стал думать, что одежду, конечно, можно теоретически забрать и самостоятельно, если пролезть через окошко для выдачи одежды. Ведь дверь в гардероб закрыта, а окошко почему-то не закрыто. Просто снять одежду с крючка и повесить на ее место номерок. Но ведь это против правил, а правила придуманы, чтобы людям было удобнее жить. Потом я подумал, что раз окошко в гардероб открыто, то служительница наверняка вышла по своим надобностям ненадолго и сейчас вернется, надо просто подождать.
Тем не менее она не возвращалась, хотя я ждал ее в течение довольно долгого срока. И мне становилось все тревожнее, и я заметил за собой, что снова стал слишком громко дышать. И я тогда пошел к окну, за которым была регистратура. И из этого окна выглянула на меня женщина, немного похожая на ту, из кабинета, только без очков, и не так громко сказала:
– Номер участка.
Я ей ответил, что пятнадцатый, хотя собирался спросить, не видела ли она мою маму. Просто она таким голосом сказала про участок, что было трудно не ответить.
Еще она спросила:
– Фамилия?
И я ответил, что я Цухлов.
– Год рождения?
И я назвал ей год своего рождения, и она сощурилась на меня, и заговорила уже громче:
– Папаша, вы мне что тут несете. Какого года рождения ваш ребенок?
Я сказал, что у меня нет ребенка. И только собрался спросить о маме, как эта женщина стала кричать.