Она кричала, что раз я несовершеннолетний, то есть сам ребенок, то разговаривать она со мной не будет. Что пусть я приведу родителей, и тогда вот с ними у нее будет разговор. А мне она карту дать на руки не может, потому что я ребенок.
Я дождался, пока она откричится. Я немного постучал пальцами друг о друга, чтобы успокоиться. И я сказал, что рад бы прийти к ней с родителями, но отец мой сейчас дома, а маму я нигде не могу найти. Что карта мне сейчас не нужна. Что как раз хотел спросить о маме – потому что не знаю, где она.
И женщина из окошка повторила за мной:
– Где она.
И потом сказала:
– Понятия не имею.
Она сказала это не очень четко, и я даже не сразу понял. Прозвучало как «понятеиэю».
Говорить четко и ясно нужно для того, чтобы тебя понимал собеседник.
Я не хотел больше с ней разговаривать, потому что это было бессмысленно. Я прошелся по всему первому этажу. Там тоже, как и на втором, было несколько детей без родителей, только они не бегали, а сидели рядом друг с другом, и один играл на планшете, а другие смотрели, как он играет, а еще один тихо плакал и все говорил шепотом – мама, мама. И я ушел от них, и поднялся по лестнице на второй этаж, и решил заходить во все кабинеты по очереди, чтобы выяснить, в который из них все-таки зашла моя мама. Ведь ясно же, что куда-то она зашла.
В некоторых кабинетах было темно.
В других были заперты двери, и я даже не смог войти, а на мой стук никто не отвечал.
В еще одном была квадратная женщина со шваброй, вся косматая, и эта женщина закричала на меня:
– Кто разрешил? Кто разрешил?
И из ее рта полетели брызги, и я вышел очень быстро и закрыл за собой дверь.
Еще в одном сидел мужчина, немного лысый, и его немногочисленные волосы были ему на лысину зачесаны, как будто так ее можно скрыть от посторонних глаз. Я даже не успел с ним поздороваться, а он уже сказал:
– Ко мне приходят маленькие дети, а ты вон какой здоровый. Чего тебе нужно?
И это было совсем глупо, еще глупее даже, чем в регистратуре. Потому что если он педиатр, то к нему приходят те, кому еще нет восемнадцати. То есть не всегда это маленькие дети. Например, подростки – это вообще не дети.
Разумеется, я не стал указывать ему на его глупость – люди на такое обычно реагируют чрезмерно бурно. Я очень спокойным голосом спросил у него, не заходила ли сюда моя мама, и даже принялся ее описывать: черные брюки, серая водолазка, темные волосы до плеч. Но этот мужчина перебил меня. Он сказал:
– Ты такой здоровый, а ищешь мамочку, как маленький. Не совестно?
И еще сказал:
– Давай-ка ступай отсюда, у меня работы много.
Хотя, когда я вошел, он вообще ничего не делал, просто сидел за столом, и компьютер у него на столе был выключен.
Я вышел в коридор, стал ходить и думать. Я думал, что в происходящем вообще нет никакой логики. Одни мне говорят, что я слишком большой, другие – что слишком маленький, и все отказываются мне говорить, видели ли они мою маму или нет. И нигде нет ни одного взрослого, я имею в виду родителей, и маленькие дети остались без присмотра. И в кабинетах делается какая-то ерунда, потому что все ведут себя странно, невежливо и глупо.
Я не пришел ни к какому выводу, и мне стало уже совсем тревожно, и вдруг я увидел, что дверь одного кабинета приоткрыта и за дверью светло. И я понял, что я там еще не был. И мне почему-то стало казаться, что мама именно там, что мне непременно нужно туда зайти, что, как только я туда зайду, все разрешится как-то очень хорошо. И я пошел и даже не постучал в дверь.
А там не было мамы.
Там была очень коротко стриженная женщина в белом халате. И волосы у нее были седые, но еще не совсем белые, а такие как металлические. И глаза у нее были как металлические, такого цвета, как железо. И очки в черной толстой оправе. И халат на ней сидел как приклеенный.
Когда она стала говорить, я услышал, что у нее металлический даже голос.
Она сказала:
– Здравствуйте.
И это было вежливо и на вы, но звучало так, как будто она бьет по столу железной палкой.
И я тоже поздоровался, а она сказала:
– Что встали? Проходите, раздевайтесь.
И я понял, что эта стриженая тоже собирается, как и остальные здесь, нести нелогичную чепуху. И я понимал, что говорить с ней не имеет смысла, но все-таки заговорил. Сказать по правде, закричал. Я кричал, что в этой поликлинике творится чушь, и где все взрослые, и где хоть один адекватный человек, и где, в конце концов, моя мама. И она немного послушала, а потом, не меняя свое лицо никак, достала откуда-то самую настоящую железную палку и вправду принялась стучать ею по столу, как будто прочитала мои мысли о ее голосе.
И мне стало страшно, страшно до того, что у меня стало дрожать все тело, и я замолчал. А она тогда прекратила стучать и опять сказала:
– Проходите. Раздевайтесь.
И я побежал.
Сижу и думаю – бежать отсюда надо.
Во-первых, ясно, что сегодня никто никому никаких бумажек не выдаст. Что-то у них тут подвисло, к бабке не ходи, а сразу народу признаться – облажались мы, идите, типа, домой – это им никак, ну понятно же.