А этот мальчик-девочка, пока я сижу думаю, моим чупа-чупсом так и чавкает. Аж затылок шевелится.
Я руку протянула, хотела этот затылок погладить – ну до того малыш прикольно им шевелил, сил нет. Фиг там – малыш как дернется от меня. И отскочил, прямо сидя, и куклу отодвинул, и снова за чупа-чупс. Как звереныш недокормленный – и голодный, и людей боится; сам и еду возьмет, сам тебя и цапнет.
Ну ладно, думаю, питайся пока. Встала, пошла к этим чуханутым – взрослее все равно рядом никого нет. Давайте, говорю, может, кого-нибудь главного поищем, заведующую какую-нибудь, пусть скажут, надо нам ждать вообще или можно сваливать.
– К заведующей без толку, – Поэтус говорит. – Едва ли она так поздно… так допоздна… в общем, ушла давно, я думаю. А кого-нибудь взрослого поискать – это мысль, да. Может, хоть что-нибудь объяснят.
– А смысл, – это Калинка голос подала, снизошла, королевна. – Все равно родителей ждать.
Ну, мне-то, говорю, не ждать, я тут без конвоя. Но найти кого-нибудь надо, вон малыш один сидит. Да и вообще, куча детей без присмотра, это куда годится вообще. Правда, я, говорю, одну врачиху тут побеспокоила уже, но она, по ходу, чокнутая.
– У тебя, по ходу, все чокнутые, – Калинка говорит.
Да что ты, говорю, да неужели. Тебе, говорю, объяснить, куда тебе идти, нет? Популярно, а? Для особо одаренных?
И я бы объяснила, да. Но не стала. Потому что подошел малышок этот бритый, с палочкой от чупа-чупса, с мордочкой всей в чупа-чупсе, блестящей, липкой.
И говорит:
– Съела.
Ага, думаю, ага! Все-таки ты девчонка!
А сама ей: съела – вот и молодец, вот и умничка. Давай-ка мы с тобой эту палочку выбросим, давай?
А она палочку раз – за спину спрятала и говорит:
– Мое.
Ишь ты. Ну ладно, говорю, твое, но, может, умоемся пойдем, а то ты вся в конфете, нехорошо такой грязнючкой ходить, давай, а то мухи на тебя налетят, пойдем, я знаю, где туалет.
И руку к ней протягиваю.
А эта как отпрыгнет!
Как кошка от огурца. В интернете такой прикол был – люди клали позади кошки огурец, пока та не видела. Сидит кошка такая, ест из миски, вдруг оглядывается – а там огурец, длинный такой, ну, кошка, короче, скачет тут же с места, прям взвивается, а потом убегает, очень ржачно. Вот и эта так же взвилась – как отскочит, молча. Только не ржачно совсем.
Я вообще с мелкими нормально. Со всякими, не только со своими братьями, а с любыми. И вот так от меня ни один мелкий еще не скакал. Эх ты, думаю, модель с обложки, кто ж тебя так запугал-то. Бьют тебя, что ли, дома? И что с тобой теперь делать, с такой красивой?
Мама-то твоя, спрашиваю, давно ушла?
– Нет, – говорит.
А куда ушла, помнишь?
– Туда, – говорит. И рукой машет, а куда машет, непонятно. И пятится, пятится от меня обратно к своей кукле, и, пока пятится, опять рукой машет:
– Туда.
А на руке ногти черные, грязные, острижены криво.
А-бал-деть.
И еще Поэтус такой сзади мне:
– Ну странный же, скажи? Что-то с ним сильно не так.
Ага, говорю. Странный девочка, очень странный, что-то не так с этот девочка.
– Я имел в виду, ребенок странный, – говорит. – Слово «ребенок» вообще-то мужского рода.
Ну хоть что-то здесь мужского рода, говорю.
И тут Калинка:
– Хамло.
Тихонечко так, как будто никому, и смотрит в пол. Вроде и припечатала, а вроде как бы и не при делах.
А в табло, говорю.
Молчит.
Да ну, думаю, вас в пень, пойду-ка я к мелкой, что ли. Что-то она меня растревожила. Странная, не странная, а как-то за нее стремно.
Оборачиваюсь – а ее нет.
Ёшкин, меня как током ударило. Я аж забыла, что мысленно этих дебилов в пень послала, что меня только что «хамлом» припечатали. Так меня тряхануло. А где она, говорю, куда делась? Не видели?
А они как уставятся глазами.
– Только что тут была, – это Поэтус. – Когда она успела исчезнуть? И куда, главное?
– Ни фига себе сюр, – это Калинка.
– Нет, ну вообще ведь ни звука не было, – это опять Поэтус. – Испарилась, что ли?
И тут-то как раз звук и появился. Такой: бум, бум, бум, бум. Мы все трое так одновременно и подпрыгнули: я на месте подскочила, как зайчик на детской елке, а эти двое со скамейки своей как взлетят. А бум-бум все ближе, а мы стоим втроем, как закаменелые, и сердце у меня такое: бум-бум, бум-бум.
А потом откуда-то как вылетит Андроид. Еще безумнее, чем всегда. И забумбумкал своими огромными ножищами прямо к нам.
Я аж выдохнула. Блин, никогда не думала, что Андроиду обрадуюсь.
А он прибумбумкал, стоит, дышит.
– Здесь, – говорит, – этим вечером происходит что-то нехорошее.
Нехорошее, говорит, происходит. А то, думаю, мы сами не догадались.
А потом рассказывает такое, что я понимаю: да, не догадались. Либо не догадались, насколько крупно попали. Либо – о том, что ты, чудик, мозгами совсем поехал.
Рассказывает, что вроде как в каждом кабинете сидит по чокнутому врачу или типа того.
И самое что прикольное – его вдруг Огурцова поддерживает. Причем на таких серьезных щах, что сразу видно – не чтобы поглумиться, как всегда, а по правде. Ага, говорит, ту, что «проходите, раздевайтесь», я сама видела, вообще жуть, извращенка.