Ох, как это было на нее непохоже. Я же ее видел в школе, она вечно по учителям ходила, что-то там им втолковывала, что-то от них выслушивала. И всегда была очень тихой. Бывают такие люди, которые специально все время говорят тихо, и от этого все остальные замолкают и начинают к ним прислушиваться, типа чтобы важное не пропустить. Вроде тихие люди, а вроде, получаются, много кем командуют. Тихо так, да. И сама еще такая тоненькая, нежненькая, но почему-то видно, что обидеть себя не даст. И сына обидеть не даст, по крайней мере, пока она с ним рядом.
Я и представить себе не мог, что она может так разораться. Да еще и на своего сыночка.
Да еще такими словами.
– Идиот! – кричит. – Кретин недоделанный! Тебе русским языком сказали: пройди в кабинет и дай себя обследовать! Ты какого лысого оттуда удрал, придурок? Почему ты взрослых не слушаешь, почему ты от врачей убегаешь? Стой смирно, когда я с тобой разговариваю, хватит дергаться!
А он, этот Иван, и правда дергается. Как марионетка на ниточках. Или хуже – будто через него пропустили электрический ток. Стоит, молчит и весь подергивается, и еще кистями рук трясет.
А мать его все кричит на него и кричит. Как одержимая.
– Хорош мне тут сопеть как потерпевший! Ты можешь вести себя как нормальные люди или нет! Потрясись мне еще тут, о, смотрите, сейчас взорвется и всех забрызгает, ой, боюсь-боюсь! Я тебя сейчас за ручку к врачу отведу, как маленького! Чтобы тебя уже наконец обследовали! Идиотик несчастный, всю жизнь мне испоганил! Да хоть разорвись ты тут, никто не пожалеет, кому ты сдался вообще!
И тут мне вдруг показалось, что у меня голова взорвалась.
Потому что вопить вдруг принялась Огурцова.
Если бы мне за пять минут до всего этого сумасшествия кто-нибудь рассказал бы, что хамка Огурцова Дарья начнет заступаться за чудика Цухлова Ивана, да еще и перед его собственной матерью, да еще и изобразит при этом цыганочку с выходом, я бы только пальцем у виска покрутил бы. Потому что есть на свете вещи, которых в принципе не может быть никогда.
А вот нате вам.
– Заткнитесь! – это да, она, Огурцова. – Замолчите! Перестаньте на него орать! Вы сами! Вы сама! Сама вы идиотка! Вы что, с ума, что ли, сошли, хватит, хватит! Хва-тит!
Я только что челюстью об пол не ударил. Если бы ударил, было бы слышно всем. Потому что такая тишина наступила после огурцовских выкриков, что хоть ее ножом режь.
– Вы все здесь с ума посходили! – это опять Огурцова, да. – Выпустите нас уже домой! Вот вы, – и тычет пальцем, как пистолетом, в Цухлову-мамашу. – Вот вы! Взяли бы и отвели его домой, чем тут гадости орать! Поликлиника закрыта, бумажек никто нам сегодня не даст, так давайте по домам! Мне лично завтра в школу идти!
– Офигеть, – это уже Руслана. Тихонечко так.
Но Дарья ее услышала.
– А ты вообще! – кричит и пальцем уже в Руслану тычет. – А ты! Вообще.
Видимо, она не придумала, что именно Руслана «вообще». Потому что замолчала. Постояла так немного со своим пальцем наперевес, палец медленно опустила, развернулась и пошла к лестнице.
А вот фигушки, так ей уйти и дали.
Потому что с лестницы выскочило это.
У этого был синий висячий халат, всклокоченные очень кудрявые волосы, серое неровное лицо и глаза как дыры. Вот как просто в сером картоне кто-то взял и дырки проделал. Карандашом. Серым, да.
И еще была швабра. И держало оно эту свою швабру как лопату. Типа – сейчас я тут вас всех вскопаю и на компост переведу.
И это со шваброй как на Дарью загорланит:
– Куд-да по помытому!
Огурцова аж назад отпрыгнула, как кузнечик. Совсем как огуречик.
А та, со шваброй:
– Ходят тут по чистому и ходят! Сами не знают, куда им надо! Вот врач отпустит – и давайте по домам, нужны вы тут! А пока нечего переться! Перемывай потом за вами! Я найду на вас управу!
И полы, что интересно, не моет, просто шваброй в воздухе машет. И полы не то чтобы недавно мытые. Не грязные, но и не мокрые. Полы и полы. Как везде.
И Дарья ей:
– А вы-то чего на меня орете!
А оно:
– А не надо мне полы пачкать! А то я живо на тебя управу найду!
А Дарья:
– Да пожалуйста, я сама помою, что напачкала, не вопрос!
А оно:
– Так я тебе и доверила инвентарь! Ишь!
И тут вдруг откуда-то со стороны лестницы, ласково так:
– Дарьюшка. Дарьюшка!
Дарьюшка, говорит. Ну ты чего. Ну ладно тебе, чего ты.
И я с ужасом понимаю, что это пришла мама Огурцовой. Мало того что пришла – привела с собой двух ее маленьких братиков.
И я еще думаю – а чего это я ужасаюсь? Раз она смогла сюда прийти, значит, отсюда можно и выйти! Нет?
И такой у меня сразу восторг внутри! Чушь какая-то творится, папхен совсем не в себе, но раз можно выйти наружу, то я выйду, и никто меня не остановит, пусть попробуют!
Я к ней, конечно. Здравствуйте, говорю, э, Ксения Ильинична, а я одноклассница Дарьи, а вы скажите, вы как сюда вошли? Двери открыты были?
Ноль внимания мне уделила Ксения Ильинична. Обогнула меня, как столб, и мальчишек своих за собой провела, они меня даже и не коснулись.