– Вам не кажется, что она всех, ну, кроме нас, заразила собой? Да нет, что вы так смотрите, не бабушка. Я об этой начальственной крикунье, которая еще про манипуляции. Которая увела всех.
– Как, – говорю, – заразила? Чем?
– Не чем, а вот собой. Они все стали такие же, как она. Чушь несут, ведут себя как зомби. Вот ты, Иван, ты свою маму когда-нибудь такой видел? Нет? Я же ее помню, она обычно другая совсем. Руслана, а твой отец часто на тебя орет?
Ну, говорю, бывает иногда, но не такие глупости, это точно. Может, и да, заразился каким-то безумием. А может, наконец решился сказать мне, что думает на самом деле. Что я тупая кобыла с куриными мозгами. Может, просто кто-то соскреб с него вежливость.
– А мне, – это Андроид, – не очень хочется верить, что мама говорила то, что думает. Если и она обо мне так думает, я вообще не знаю, как жить.
– Не думает! – это Огурцова Андроиду. – Вообще не бери в голову. Она просто свихнулась, как и остальные.
Ничего так ты его утешила, говорю.
– А ты! – это она мне.
– А ты, – это уже Егор Андроиду, – чего приплясываешь? Нервничаешь?
– Нет, – Андроид говорит. И продолжает приплясывать.
– Понятно, – говорит Егор. – Мне тоже бы выйти… в одно место, но одному стремно. Давай вместе? Девушки пока за бабушкой присмотрят. Присмотрите же?
– Нет, блин, по домам пойдем, – это Огурцова.
Присмотрим, говорю.
И правильно он попросил нас за ней присмотреть. Потому что, только они с Андроидом скрылись, тут же появилась эта. Со шваброй.
И принялась на бабушку наезжать.
– А вы, – скрипит, – чего тут расселись? Особое приглашение нужно, что ли? Вам документы подписать, а вы тут. А ну встала и пошла живенько!
– Вы что, – Огурцова ей. – Не видите, человеку нехорошо. Куда она пойдет.
Та, со шваброй, потопталась-потопталась, губы поджала. Потом говорит:
– Ну ладно. Вам сюда документы принесут. Раз вы такая престарелая.
Бабушка тогда ойкнула, и еще больше сгорбилась, и пошатнулась. И пока мы с Огурцовой ее поддерживали и прямо сажали, та, со шваброй, куда-то делась. Была – и нет.
Мы еще молча посидели, и Огурцова такая:
– Ты заметила, куда она ушла?
Нет, говорю. Как в стену.
– Может, это призрак? Через стены ходит? Надо ее в следующий раз потрогать, чтобы проверить.
Я, говорю, что-то не хочу тут никого трогать. И еще меньше хочу, чтобы меня трогали.
И мы опять помолчали.
– А он не такой дурак, как я думала, – говорит Огурцова. – Ну, этот. Андроид наш.
А с чего, говорю, ты вообще взяла, что он дурак.
– А он что, тебе нравится?
Если я не считаю его дураком, говорю, так что, сразу и нравится? Не нравится. Иногда бесит. Сегодня вот подошел – зачем, говорит, ты лицо красишь. Какое его дело? Во-первых – не крашу. Во-вторых – мое лицо! Захочу – и начну краситься, никого не спрошу. Возьму вот и губы в зеленый выкрашу. Или вон сделаю себе брови нарисованные в половину лба. Или вообще завью их в барашек. Или сбрею. Будут еще всякие тут мне указывать.
Что-то меня прорвало, в общем.
А Огурцова:
– Да это комплимент был. Просто кривой. Ну, это ж Андроид, он же не может прямо сказать, что ты симпатичная.
Ага, говорю. Суперсимпатичная. Кобыла с тремя задницами.
Огурцова тогда:
– Дура ты, Калинка, и не лечишься.
Помолчали.
– А этот тебе нравится? Ну, Настырный?
Вот пристала со своим «нравится».
Никто, говорю, мне не нравится. Больше всего мне не нравится, что они, кажется, в туалете там в унитаз провалились. Мне бы тоже надо, а бабушку одну не оставишь.
– Да почему одну, я с ней посижу.
И что мне было делать? Признаваться, что я тоже тут одна ходить боюсь, по этой факинг поликлинике? В общем, я встала и собралась даже идти, хотя и жутко было от одной мысли, что я одна пойду.
Но одной мне идти не пришлось.
Пришлось мне его ждать, потому что он надолго застрял в своей кабинке. И, кажется, с кем-то там разговаривал. Я помыл руки холодной водой с плохо пахнущим мылом и тряс руками, потому что не было полотенца, и они уже почти успели совсем высохнуть, когда он вышел.
Лицо у него было все перекошенное.
И я тогда спросил:
– Ты что, кого-то там увидел?
И сразу понял, что это глупый вопрос, потому что едва ли кто-то мог появиться в такой тесной кабинке, где и одному-то не развернуться.
А он сказал:
– Нет, я просто опять в полицию звонил.
– И что? – говорю. – Они приедут?
– Ни фига, – отвечает, – не приедет никто. Уже. Потому что они уже приезжали. К закрытой поликлинике с темными окнами. В которой никого нет. Нет тут нас, понимаешь? И то, что свет везде горит, снаружи не видно. Сказали мне, короче, что я придумал очень тупую шутку, что это называется ложный вызов и за такое полагается наказание. А дальше я не стал слушать, ну и вот.
И я тогда сказал то, что раньше сказать не решался.
– Твоя бабушка. Она что-то такое знает. Она говорила – заложники, и что-то еще о чертовщине. Вдруг она знает, у кого мы заложники?
– Да она, – отвечает, – не то говорила. Не заложники. Заложный. Ладно, давай уже двинем, а то девчонки нас уже, наверное, потеряли.
И мы пошли обратно.